Дневник, 1917-1921 - Владимир Галактионович Короленко

— И все мы воры! Все в таком же положении: или смерть с семьей от голода или воровство. — И его все-таки выбрали, чувствуя, что за ним более ясное сознание положения вещей.

И все мои знакомые рабочие подтверждают это: пайков давно не выдают, и голодная смерть уже глядит в глаза. Пока рабочие спасаются от нее тем, что расхищают общественный материал и делают разные предметы, которые продают на сторону. Это результат коммунистического преобразования жизни!

17 апр‹еля› 1921 (н. с.)

Сегодня хоронили нашего Костю. Он был избран от рабочих в совет. Это значит «по диктатуре пролетариата», что его могут арестовать за мнения, которые он выскажет. Так и случилось. 7 марта вместе с другими (около 30) меньшевиками его арестовали. Я обращался к Рудакову, указывая, что у него больное сердце, и прося его отдать мне на поруки, т‹ем› более что он состоял моим секретарем. Отказали. Заразился тифом и умер, с субботы на воскресенье (на 16 апр‹еля›). Казалось, что уже становится лучше. Врачи, его товарищи и друзья, и мои друзья тоже, Зайдинер…[94], Харечко, Волкенштейн и др. не оставляли его ни на минуту, — постоянно был кто-нибудь при нем, делалось все, что возможно. В последнее время доктор…[95] — (хирург) делал прокол спинного мозга. Не помогло. А еще в субботу утром я отметил улучшение. Являлась надежда. Его отпустили из тюрьмы к нам на квартиру. Но… было уже поздно… В 3 ч. ночи, тихо, без сознания, умер. Так как признаки разложения были ясны и сомнения быть не могло, то похоронили на следующий день, в воскресенье. Его очень любили рабочие. Он с ними работал с 1905 года… Хоронить собрался весь город. Похороны были невиданные. Профессиональные союзы были извещены, что коммунистическая партия решила не принимать участия в похоронах Ляховича. Надеялись, очевидно, что профес‹сиональные› союзы примут к сведению, что это «неугодно высшей власти». Не подействовало. Профес‹сиональные› союзы все явились. Явился даже оркестр. Вообще похороны были настоящей демонстрацией против коммунистического произвола. Но бедному Косте нашему это помочь не могло. Произвол остается таким же, как был при царях, и его тихо несли по улицам, недвижимого, мертвого… Бедная Наташа крепилась. Соничка плакала горько. Но, наверное, скоро забудет отца. Мне это тяжелый удар. Мы с ним были дружны. В последнее время он мне много помогал, даже можно сказать, что я только помогал ему. Во всех случаях, когда было надо заступиться, он составлял бумаги, подбирал весь материал, даже излагал его. Потом мы обсуждали вместе и излагали в окончательной форме. Еще незадолго до ареста мы провели таким образом переяславское дело о провокации, в котором коммунисты запугивали торговцев, вымогали взятки, потом все-таки арестовывали, причем значительная часть взятого все-таки прилипала к рукам. Дело это получило, благодаря Косте, сильную огласку. Затушить его было невозможно. Ревтрибунал осудил со всевозможною мягкостию Шарова, Зайцевых — участвовали двое — муж и жена — осудили только мужа: к смертной казни условно на год! Теперь они уже, наверное, смеются над этим приговором. Председатель полт‹авского› ревкома Парайко огласил в Переяславе весьма двусмысленное «извещение» к жителям, в котором признал провокацию явлением нормальным («власти вынуждены были брать взятки»).

Да, приговор смешной, а бедный честный наш Костя погиб! Вчера, когда шествие поравнялось с тюрьмой, из нее передали красный флаг с надписью: погибшему борцу за свободу. Флага никто не отнимал.

В толпе разъезжали красноармейцы. Очевидно, боялись беспорядков.

* * *

Понемногу жизнь смыкается над Костей. Я начинаю получать новые письма, в которых ищут заступничества. Недавно получено письмо, в котором меня извещают, что Сподин в конце концов погиб в Сочинской чрезвычайке. Его сначала арестовали, потом отпустили, потом опять арестовали. У него сделался нарыв. Близкие подозревают, что сделали небрежную операцию… Да и вообще он уже был не жилец. Если сочинская чрезвычайка арестовала даже Григорьева15, то что же говорить о Сподине! Что сталось с его женой и дочкой — пока не знаю.

24 мая 1921 (н. с.)

Кем-то из доброжелателей мне доставлена книга: Отчет Центр‹ального› Управления Чрезвычайных Комиссий при Совнаркоме Украины за 1920 год. — К 5-му Всеукр‹аинскому› съезду Советов. Харьков. — Типогр‹афия› Цупревкома, 1921. Вверху проставлено: не подлежит оглашению.

Начинается этот отчет с того, что Чрезвыч‹айным› Комиссиям на Укр‹аине› пришлось приступить к организации своего аппарата в исключит‹ельно› тяжелой обстановке.

«Деникинщина оставила после себя разгромленные профес‹сиональные› союзы (разгром их довершен сов. властию)[96], обессиленные, впавшие в отчаяние рабочие массы. Коммунистич‹еские› организации в деникинском подполье под давлением белого террора были почти совершенно парализованы. Социал-соглашательские партии, получившие при сод‹ействии› белых генералов влияние над отсталыми массами трудящихся (!), использовали кратковременное господство белогвардейцев для усиления своей провокац‹ионной› агитации против Сов‹етской› власти и Ч.К. в частности. Поэтому чрезвыч‹айным› органам необходимо было не только вести борьбу с сознательными врагами рабочей революции, но и рассеивать недоверчивое отношение к органам чрезвычайной репрессии со стороны широких трудящихся масс, явившееся в результате белогвардейской клеветы.

На лево- и правобережьи трудящиеся массы встречали Кр‹асную› Армию, как избавительницу от белой реакции. Но их ненависть к ставленникам помещиков и капитала еще не облеклась в форму организованного крепкого аппарата Ч.К…»

Отчет и дает историю этой, постройки. Т. е. он сразу определяет причину ее неудачи. Только народ, стоящий на высокой ступени политической культуры, может приступить к производству социальной революции, т. е. самого трудного переворота, переворота в производстве. У нас до сих пор живы традиции великой Франц‹узской› революции, происшедшей более ста лет назад. Т. е. мы подражаем французам на той их ступени, которая была сто лет назад. И мы все думаем, что французы сто лет назад были способны произвести социальную революцию. Огромное заблуждение. Они неспособны на это и теперь, т. е. они не видят еще способов для революции. Но у них есть уже приемы для переворота, и они понимают, что переворот в производстве может быть только переворотом. Или вернее, что социальная революция может быть только рядом переворотов. Мы решились приемами революции XVIII века во Франции произвести социальную революцию. Там был террор, и наши Пятаковы думают, что если бы у нас воздвигнуть гильотину, то дело сразу было бы выиграно. Террора у нас было слишком достаточно, но террор (как это, впрочем, было и во Франции) только повредил. «Ненависть рабочих к ставленникам помещиков и капитала не облеклась в форму организованного и крепкого аппарата Ч.К.». Сто лет культуры протекло недаром. Крепкий аппарат Ч. К. и теперь может внушать только презрение, как и прежние крепкие аппараты жандармской власти.