Ладога - Ольга Григорьева

История была странная, но красивая. Мне она нравилась, а Беляне не очень. Не хотела она больше верить в сказки, где смерды и рабы царями становятся, – давно уж познала, как жизнь жестока, да и Славена старалась забыть. Устала ждать и надеяться… Только я ей больше завидовала, чем жалела, хоть и винила себя в жестокосердости. Прижилась она среди воев, будто в семье родной. Драться выучилась не хуже иного хоробра, в шутках да остротах от них не отставала, и любили ее оторванные от своей кровной родни дружинники, словно сестру меньшую. Сам Эрик ее уважал – никогда мимо без теплого слова не проходил, а то, бывало, и на пир к Рюрику звал вместе с воями, словно была она одним из его хоробров. А меня, если бы позвал, так только на том пиру ей прислуживать…

Странна Мокошина пряжа, спутаны нити – я всей душой Беляниной удалой доли желала, чтобы хлопали меня по плечу опытные вой и с тайной завистью косились на метко пущенную мною стрелу молодшие, а она тосковала-плакала без слез о том, чего было у меня в достатке, – о тихой и спокойной жизни… Частенько я видела ее сидящей у пристани, с надеждой вглядывающейся в лица привезенных урманами рабов. Только время не остановишь – шло-уходило лето, и ладей урманских становилось все меньше, и теперь она уже не всматривалась в пришлых, а молча глядела на быструю воду и думала о чем-то своем… Я в такие мгновения к ней не подходила, чуяла сердцем – нельзя мешать, а сама молила нянюшку-речку, чтоб принесла ей по быстрой воде весточку, пусть даже о смерти милого, лишь бы освободила ее от давящей неизвестности.

Стояла я обычно в отдалении, смотрела на согнутую Белянину спину, плакала с нею вместе тихонечко, но однажды не выдержала, подошла, присела молча рядом – не словами, так хоть участием помочь… Она сперва словно не заметила меня, а потом заговорила ровно, холодно:

– Что ж ты, Васса, Эрика мучаешь? Иль не видишь, что сохнет по тебе ярл?

Я от неожиданности растерялась – Эрик меня замечать не замечал, даже не здоровался при встрече. Другие вой подарки носили, у крыльца поджидали, а он лишь косил изредка яркими глазами и кликал Беляну, коли к нам в дом заходил. Жили-то мы у него, да самого редко видели – он больше времени проводил на Княжьем дворе, среди воев, чем в собственной избе со слугами. Бывало, конечно, заглядывал и к нам, да больше из вежливости – вот, мол, не забыл о вас, гости дорогие, помню. И то разговаривал с мужиками да с Беляной, а меня сторонился, словно чумной. Я втайне обижалась, зарекалась не засматриваться на сильное, ловкое, как у рыси, тело ярла, на зеленые всполохи в его удивительных глазах, делала вид, будто вовсе его знать не желаю, но скакало испуганным зайцем сердце в груди, едва слышала его сильный, резкий голос, быстрые, мягкие шаги… Хотелось, чтобы заметил меня Эрик, чтобы хоть слово вымолвил, ко мне обращаясь… Злилась на него, ревновала к любой девке пригожей, а они возле него табунами ходили, заманивали толстыми косами и ласковыми взорами. Эрик на них не глядел, а коли удостаивал какую вниманием, так словно щенка – приласкал и забыл тут же. Только мне и той ласки не доставалось… Ох, жестока Беляна! Недоброе дело над чужой любовью насмехаться, шутки о ней шутить! А она продолжила:

– Вижу, тебе он по сердцу, так чего ждешь? Неужели не шутит? У меня заболело в груди, защемило – могут ли ее слова правдой быть? А если?..

– Что делать-то? – беспомощно пробормотала я. – Он ведь ко мне не подошел ни разу, слова доброго не сказал…

– Экая ты гордая! – Беляна бросила в реку камушек, улыбнулась горько. – Неученая еще. Я тоже раньше спесива была, а теперь за ту спесь себя каждую ночь казню…

Она поднялась, устало отряхнула с поневы налипшую траву:

– Эрик сам к тебе не подойдет любви твоей выпрашивать и дорогими подарками тебя покупать не станет. Ему любовь, что кость в горле – выплюнуть хочется, да никак…

– Почему? – еле прошелестела я.

– Он из ньяров последний. Ни от кого он любви не видел, вот и сам ее дарить не научился. С малолетства одну науку знал – жизнь свою спасать… Не до любви было.

Ах, не замолкала бы Беляна, говорила бы еще и еще про красавца ярла! Но она отвернулась, уходить собралась…

– Погоди, – попросила я. – Посиди со мной немного, расскажи о нем.

Под ее внимательным взглядом наполз на щеки предательский румянец. Стыдно вдруг стало – показалось, усмехнется она глупой просьбе, но она спокойно села, сорвала травинку, покусала ее немного, а потом неожиданно заговорила о своем:

– Мне бы кого попросить рассказать о Славене… Некого… Даже боги ничего о нем поведать не могут. Я уж сколько их молила…

Я старалась не смотреть на нее. Знала – такие глаза лучше не видеть, иначе будут преследовать, напоминая о вечной женской тоске.

– Эрик понимает меня. – Беляна отбросила измятую травинку, хрустнула сомкнутыми пальцами. – А я понимаю его. И нечего мне о нем рассказывать – если не дура, сама от него все услышишь, а коли дура – так и знать тебе о его жизни не след…

Усмехнулась:

– Пойду все же…

Я ее больше и не пыталась удержать. Сидела, смотрела на удаляющуюся, гордо выпрямленную ее фигуру и думала, может, впрямь, пойти к Эрику да сказать ему, так, мол, и так, люб ты мне – хочешь, прими меня какая есть, а нет – уйду, не обижусь…

То ли Беляна меня раззадорила, то ли сама больше сдерживаться не могла, так тянули кошачьи глаза ньяра, а только по дороге к дому увидела у наших ворот Эрика и поняла – не смолчу…

Разговаривал он о чем-то с Медведем, улыбался, а заметил меня, и сползла с лица улыбка, заледенели глаза. Смелость моя под его взглядом таять стала, заметались в душе сомнения – ох, ошиблась Беляна, ох, на что же толкнула! Стыдом опалило щеки, и даже приветливый кивок Медведя показался каким-то странным, словно догадывался охотник обо всем, что у меня на сердце творилось. Холодно смотрел Эрик, жестко… Примешалась к стыду обида – чем же я ему не глянулась?! Верно, от обиды и решимость вернулась.

– Что в собственный дом не заходишь, ярл? – нахально спросила. – Или гости твои тебе не по душе?

У Медведя рот приоткрылся – силился понять, с чего это я на Эрика взъелась. Да и тот опешил, всмотрелся пристально мне в глаза, будто проверял, не смеюсь ли… От их растерянности стало мне вдруг легко, весело, и побежали слова сами:

– Заходи, не стой у ворот. – Я повела рукой, приглашая ярла войти. – Да не смотри на меня так, чай, я – не Триглав, не съем.

– Васса?! – охнул Медведь, а Эрик вдруг улыбнулся светло:

– На Триглава ты, и верно, не похожа… А коли зовешь, так зайду, а то еще обидишься.

– А что мне обижаться? – окончательно осмелела я. – Привыкла уж бесплотной тенью ходить.