Сестры - Пат Бут

– Как насчет ленча, Ивэн? Я встречаюсь с Кателли и Томом Армстронгом в «Плеядах». Никак не могу наесться их бараниной. Мы были бы рады, если бы ты присоединился к нам.

– Нет, нет. Спасибо, Генри.

Ивэн поднялся. Это действие и предпринятое для его совершения усилие не улучшили цвета его лица. Под загаром оно приобрело сероватый оттенок.

– Пойду обратно в галерею. Нужно кое-кому позвонить.

Он все еще находился рядом, но у Генри Бисестера было ощущение, что он уже ушел.

– Спасибо, что предупредил, – проговорил Ивэн явно упавшим голосом, направляясь нетвердой походкой к двери, ведущей на Мэдисон-авеню.

Исходя из того принципа, что избыток – благо и лишним можно поделиться, многие теперь сгибались в пояснице, чтобы вручить деньги Роберту Фоли. Пит Ривкин привел в движение этот золотой шар, и теперь он набрал скорость и катится сам по себе. Пит сеял вокруг себя деньги, как машина, удобряющая поле, и наибольший урожай – к его большому удовольствию – принесла группа жестокосердых матрон, страстно желавших передать свои пожертвования. На бумаге все обстояло более чем отлично, но на деле создавало для Фоли множество проблем. Начать хотя бы с того, что это отдаляло его от единственного способа, с помощью которого он боролся с извечно переполнявшим его чувством вины. Лечить неимущих людей собственными руками становилось теперь все труднее. Приходилось следить за реализацией намеченных проектов и программ, контролировать работу строителей, возводивших новые пристройки в больнице, решить какой – американский или европейский – сканер для обследования больных лучше, вести дела с городским советом и т. д. Много возни было с притекающими средствами. Необходимы были усилия и время, чтобы наметившиеся положительные тенденции под давлением моды не прекратились и скучающие плутократы не ударились в иную благотворительность. Роберт Фоли достаточно прожил в Лос-Анджелесе, чтобы знать, что ничто не длится вечно. Поэтому его сияющий костюм для обедов приобрел почти сюрреалистический блеск, постоянно полируя столы и стулья на бесконечных гала-встречах и непрекращающихся обедах и приемах – все эти многочисленные заботы свалились на его голову, как темная туча.

Дважды в неделю, однако, он был избавлен от этого наваждения, и наступали великие страдания, но уже другого рода. По вторникам и четвергам, вечером, Роберт Фоли был занят тем же, чем и вся Америка. Он садился к телевизору и смотрел «Ночи в Беверли-Хиллз», вернее на Джейн Каммин, их главную героиню. Если такое вообще было возможно, то теперь он любил ее даже сильнее, чем прежде, поскольку ее недоступность обостряла желание, а расстояние распаляло страсть. В сумеречном сиянии экрана своего старого телевизора Роберт Фоли вновь был околдован ее чарами: нервничая, когда она оказывалась в руках телевозлюбленных, затаивал дыхание, когда развитие событий угрожало ее безопасности, радовался вместе с ней успехам, глубоко переживал ее неудачи. Несомненно, это была любовь. Даже он мог распознать ее теперь. Тем не менее понадобилось разойтись, чтобы это понять.

Она, должно быть, уже забыла о нем, он был ничтожным камнем на пути, по которому она взошла к звездам. Однако он не осуждал ее. Она заслуживала гораздо большего, нежели мог ей дать он – вечно озабоченный, объятый внутренними конфликтами и странными маниями. Он предал ее в тот момент, когда она нуждалась в помощи, позволил ревности действовать столь же тривиальным и глупым, сколь жестоким и бесчувственным образом. Она поступила правильно, покинув его. Теперь у него не было морального права входить в ее мир. Слава Богу, Ривкин сумел предотвратить катастрофу. Пожалуй, это был единственно радостный эпизод в трагедии его любви.

Сидя в черном лимузине, присланном за ним Стоунами, Роберт Фоли пытался в который раз очистить свою память от призраков прошлого. В приглашении указывалось, что вечер ожидается небольшим: великосветская вечеринка в узком кругу. Собственно говоря, так оно и было. Шестьдесят приглашенных. Шесть столов. Для подготовки и ведения вечера Леона Стоун пригласила Брюса Сутка из Палм-Бич, который сразу же повел его согласно традициям. Брифинг был коротким: никто из гостей не должен догадаться о том, что Леона недавно подтягивала морщины. Именно это обстоятельство обусловило выбор цветовой гаммы интерьера – преобладание красных тонов. Личный слуга хозяина дома препроводил иссохшего, измученного Роберта Фоли, облаченного в лоснящийся, ставший великоватым костюм, в рай мягких пастельных красок. Стоун, напустивший на себя вид Тюдора, владел четырьмя с половиной акрами прекрасно обустроенного имения в Бель-Эйр, и потому имел что сказать; каждый из гостей мог расслышать вновь и вновь повторяемую фразу: «десять миллионов баксов». Если сюда добавить довольно выразительные картины импрессионистов, исключив на всякий случай процентов двадцать, которые могли оказаться копиями, то сумма составила бы пятнадцать миллионов, не считая ценных бумаг, – основного источника дохода Калвина Стоуна, – и домика в Колонии, которым его семья пользовалась по выходным. Все это не составляло выдающегося состояния, по меркам Палм-Бич, но для Западного побережья было немало.

Леона Стоун, с головы до ног облаченная в наряды отныне модного дизайнера Валентино, приблизилась к Роберту Фоли, подобно летучей мыши-вампиру. Она была недурна собой, и в ее пятьдесят Голливуд уважал Леону за то, что она смогла провисеть на шее у Стоуна в течение двадцати пяти лет. Разумеется, что в этом городе, где деньги скорее кричали, чем спокойно заявляли о себе, никто не интересовался, почему она не бросила старого психопата в первую-вторую неделю после свадьбы.

– Роберт, Роберт, – воскликнула она, слегка поморщившись, при виде его фрака. – Как замечательно, ты приехал вовремя. Знаю, у вас, докторов, привычка опаздывать. Заходи, дорогой, возьми шампанского. Знаешь, тебе нужно будет выступить с небольшой речью, хорошо, дорогой? Немного позже.

Роберт пробурчал согласие, слегка отступив назад, чтобы избежать бурного фонтана энтузиазма, срывавшегося с ее губ. Она попросила его не пить слишком много и не пропустить момент выступления. Волноваться было незачем. В Голливуде восьмидесятых годов желающих напиться было мало. Ведь это могло быть использовано против вас, а необходимость напиться была бы истолкована как признак того, что вы делаете вид, будто вас это не волнует. Иначе зачем было вообще приходить на этот вечер и разыгрывать комедию?

– Минуточку, дай мне вспомнить. Где же ты у нас сидишь? А, вспомнила. За столом с Аароном и Кэнди Спеллинг. Рядом с Шери Лэнсинг, мне кажется. Да, правильно. Через одну-две минуты все садимся за стол.