Несусветный эскадрон - Далия Трускиновская

Тут и появилась Адель.

Она поймала в кустах очумевшего от ужаса и боли жеребца. Она крепко вытянула его Ешкиной плеткой за попытку побега. Она основательно привязала его к коновязи и похвалила бдительного Кранциса. Кранцис посмотрел на кота – мол, тут есть и его заслуга. Адель и того приласкала.

Когда она вернулась в корчму, Инцис соскочил с ветки и опять забрался на пень. Кранцис встал передними лапами на пень, обнюхал кота – и тот позволил лизнуть себя в ухо.

Спали бойцы эскадрона, и во сне шаря рукой оружие. Спали оседланные, с чуть-чуть ослабленными подпругами кони. Серый полосатый кот сидел, не двигаясь, и прислушивался к первым птичьим голосам. С этого дня и он был полноправным членом несусветного эскадрона, хотя знал об этом только Кранцис.

И потому Инцис не укладывался под бочок к мохнатому приятелю.

Он стоял на страже.

Глава двадцать восьмая, о рождении магии

Теперь я по городу ходила с большой опаской.

Очевидно, не следовало лишать Качу ее магического желудя.

Авы подсылали кого-то покопаться у меня в квартире. К счастью, дома случился Ингус и нагнал на воришек страху.

Еще вчера вывалился на меня из подворотни здоровенный пьяный мужик, облапил, стал шарить по груди и по шее. Я вывернулась. Зубы у мужика были удивительные для бомжа или алкоголика – белейшие, чуть ли не с боб величиной. Поор-Ава?..

Все-таки наивности у них хватало – они считали, что я непременно вывешу желудь на шею, если не уложу его в коробку с фамильными драгоценностями. А я его на карабин посадила и по мере необходимости пристегивала то к сумке, то к ключам, то к фурнитуре джинсов.

И не давал мне покоя один вопрос: есть связь между магией желудя и неувядающей молодостью Качи?

Гунар проявил пленку – и никакой медведицы мы там, понятное дело, не увидели, а увидели молодую женщину, еще не достигшую тридцати, приятную собой, с длинными темными волосами. Когда Кача чуть не стала полковницей-Наполеоншей, ей было около девятнадцати. Теперь, чуть ли не два столетия спустя, она постарела хорошо если лет на шесть-семь…

Так что я появлялась на улицах или с Гунаром, или с кем-то из коллег, а Милке в последнее время было не до меня. Я знала, в чем дело, я не обижалась, и когда она меня вызвонила, когда позвала поискать в Старой Риге не слишком дорогое кафе, я поняла – это наш прощальный кофе…

Мы шли от вывески к вывеске, и все ей было не так, все ее раздражало.

– … И пусть вымирают! – повторяла Милка. – И пусть идут ко дну! Национал-идиоты траханные! С меня – хватит!

Старая Рига очень похорошела. На каждом фасаде сияла вывеска – или банка, или невразумительной, зато заграничной структуры. Но Милка не видела всего этого великолепия. Она шла сквозь прекрасную готику, совершенно ее не замечая. Человек, доведенный до крайности, в упор не видит готики.

Поперек узкой улочки все еще торчала баррикада из бетонных блоков. На ней сидели двое, спиной к спине. Один был длинный, тонконогий, со светлыми волосами по плечо, схваченными резинкой в модный хвостик. Его опущенную голову охватывала тканая полоска – черные знаки Ужа по желтому полю. Рядом лежало старое кокле. Другой был невысокий крепыш, тоже очень хмурый и озабоченный. И он, запрокинув голову, приоткрыв рот, смотрел ввысь…

Парни поочередно вздыхали.

– Сидят! – громко сказала Милка. – Сидят! Да чтоб они с голоду померли на этой баррикаде!

– Сегодня не помрут, – заметила я. У парней был начатый пакет кефира и сверток из промасленной бумаги.

Увидев нас, долговязый протянул руку и извлек из недр баррикады плакат на палке.

«Русские, ваша историческая родина ждет вас!» – гласил этот убогий плакат.

– А пошел ты в задницу! – с чувством произнесла Милка. И обвела взглядом все романтическое великолепие изуродованного баррикадой перекрестка – фасады неподдельного семнадцатого века, знаменитую брусчатку, немногим выше – шпиль церкви Екаба.

Таким яростным образом она прощалась. В ее сумочке уже лежали билеты на самолет.

Тут непонятно где зазвонил мобильник.

Долговязый парень зыркнул глазами туда-сюда и, сунув голову с рукой в щель между блоками, снял трубку и дал быстрые указания:

– Ну да, да, да, отгружай! В банк зайти не забудь! И сразу отправляй свободные фургоны… Какая «Рама»? «А-ро-ма»!.. И не звони мне сюда больше… Вечером в офисе…

Он вынырнул, опять зыркнул глазами, посмотрел не на меня, а на мои черные волосы, и выставил плакат так, чтобы я мимо него не проскочила.

– Привет из Гамбурга! – сказала я этому национальному бизнесмену, хотя не знала точно, из Гамбурга, Бремена или даже Кельна, а то и из Швейцарии гонит его фирмочка дешевый маргарин.

Парень ошалел.

– Так мы зайдем в кафешку? – спросила я Милку.

– Знаешь, уже не получится, Эрик один дома.

Милка уставилась на меня беспокойными глазами.

– Думаешь, ему там будет хуже? – задала она вопрос, который и ее немало беспокоил. – Думаешь, климат, жара? Так там же шестнадцать климатических поясов! Будем жить в горах, там прохладно, говорят…

– Хуже не будет.

– Если я его не увезу, он тут в петлю полезет! – убежденно заявила она. – Он же – как дитя малое! Семнадцать изобретений… Он же только изобретать может, только работать по двадцать пять часов в сутки! А кому это здесь надо?

Я пожала плечами. Глупый, однако, вопросец…

– Ничего, будет в Израиле одним латышом больше. Там для его мозгов применение найдется… – злорадно буркнула Милка.

– А не найдется, так Америка под боком, – печально пошутила я.

– Насчет денег не беспокойся!

– Я и не беспокоюсь.

– С первым же гонцом!

– Да ну тебя…

Эрик – хороший, порядочный, честный мужик, только вот свободы он не выдержал. Смотрел, смотрел по телевизору какую-то ахинею и стал медленно заваливаться набок. Если смотреть телевизор шестнадцать часов в сутки, то от него одного инфаркт схватишь. А занимался этим Эрик в таком количестве потому, что два года болтался без работы. Все деньги, сколько Милка смогла собрать, ушли на операцию и больницу.

Я посмотрела на осунувшееся некрасивое лицо. Она была действительно некрасива – как я этого раньше не замечала? И постарела, и взгляд стал затравленный. Но сейчас она была куда ближе, чем четыре года назад – элегантная президентша крошечной фирмы в бриллиантовых сережках, спешащая между презентацией и банкетом еще провести час в номере-люкс с шальным президентом такой же лихой фирмочки.

Бриллиантовых сережек, о которых она всю жизнь мечтала, уже не было…

Имелась еще одна проблема, о которой Милка мне не говорила, но я и так знала. На ее фирме висел немалый кредит. Если бы не болезнь Эрика, не этот стремительный отъезд в Израиль, она рассчиталась бы вовремя. Милка очень уважала деньги, вела им точный счет и страшно обижалась моему пренебрежению к всякой бухгалтерии. Если она махнула рукой на деловые обязательства – то что это значило?