Владимир Ленин. Выбор пути: Биография. - Владлен Терентьевич Логинов

Отношения со Струве у Ульянова сложились довольно своеобразные. Годы ульяновской ссылки в деловом отношении как бы сблизили их. Петр Бернгардович заботился об отправке в Шушенское литературных новинок. Доставал деньги и вел переговоры об издании сборника статей и книги Ульянова «Развитие капитализма в России». Печатал в редактируемых им журналах статьи Владимира Ильича. Жена его Нина брала на себя даже корректуру некоторых работ Ульянова. И Владимир Ильич был благодарен им за эти достаточно обременительные хлопоты.

Он даже пытался иногда защищать Струве от нападок Петра Маслова, а позднее — Потресова. «Насчет статьи Струве, в оценке которой мы не сходимся, — писал Владимир Ильич Потресову, — приходится, конечно, сказать, что по ней одной нельзя судить точно о взглядах автора» 9.

Впрочем, и его самого все больше и больше раздражали статьи и Струве, и особенно Тугана: «Черт знает что за глупый и претенциозный вздор! Без всякого исторического изучения доктрины Маркса, без всяких новых исследований… заявлять о «новой теории», об ошибке Маркса, о перестройке… Прав был Михайловский, назвав его «человеком эховым»…» Но тут же Владимир Ильич добавлял: «Конечно, всего этого мало для окончательного вывода, и я очень могу ошибаться» 10.

Однако при всей осторожности оценок сам Ульянов — как только это доходило до Шуши — не пропускал ни одного выпада Струве и его коллег против марксизма. В своих статьях Владимир Ильич подчеркивал, что отнюдь не выступает против критики марксизма вообще, а лишь против критики эклектичной и неосновательной, которую «легальные марксисты» вели под флагом борьбы с «ортодоксией».

Разногласия между марксистами, пояснял Ульянов, состоят в том, что те, кого не очень точно называют «ортодоксами», не призывают «брать что бы то ни было на веру» и заниматься «истолковыванием» Марксовых цитат. Они «критически претворяют» и развивают марксистскую теорию «сообразно с изменяющимися условиями и с местными особенностями разных стран». А оппоненты — Струве, Туган-Барановский, Булгаков и др. — отвергают наиболее существенные стороны этой теории и в философии, становясь на сторону неокантианства, и в политической экономии, обвиняя Маркса в классовой «тенденциозности» 11.

До этого какое-то время Владимиру Ильичу казалось, что весь «поход критиков» — лишь «ученый вздор и бесплоднейшая схоластика… Пытаться воевать с марксизмом, имея в багаже одни сочиненные глупейшим образом дефиниции… — слишком уже забавное предприятие» 12. Однако по мере того как в Германии шла дискуссия и даже Каутский занял в ней примирительную позицию, по мере того как идеи Бернштейна стали «утилизироваться» российскими «экономистами», Ульянов становится на более жесткую позицию.

«Я вполне убедился в том, — пишет он в апреле 1899 года Потресову, — что я понимал отрывочные статьи Бернштейна неверно и что он заврался действительно до невозможности, до того, что его приходится именно begraben [похоронить, угробить], как выразился [Плеханов]… в открытом письме к Каутскому… Если П. Б. [Струве] такой горячий защитник Бернштейна, что чуть не «ругается» из-за него, то это очень и очень печально… Знаете ли Вы, что ее [теорию Бернштейна] уже утилизируют наши «молодые» (ультраэкономисты)…» 13

В том, что со Струве «необходима будет серьезная война», Ульянов не сомневался. И в письме Потресову 27 июня 1899 года он написал: «Это будет, конечно, громадной потерей для всех Genossen [товарищей], ибо он человек очень талантливый и знающий, но, разумеется, «дружба — дружбой, а служба — службой» и от этого необходимость войны не исчезнет» 14.

Относительно «вклада» Струве, Тугана и Булгакова в политическую экономию Ульянов писал в статьях «Заметка к вопросу о теории рынков», «Еще к вопросу о теории реализации», «Капитализм в сельском хозяйстве (о книге Каутского и статье г. Булгакова)» и др. Что же касается философии, то Владимир Ильич был уверен, что по этим вопросам обязан выступить Плеханов, ибо «очень хорошо сознаю, — писал он Потресову, — свою философскую необразованность и не намерен писать на эти темы, пока не подучусь. Теперь именно этим и занимаюсь, начавши с Гольбаха и Гельвеция и собираясь перейти к Канту. Главнейшие сочинения главнейших классиков философии я достал…» 15

«По вечерам, — вспоминала Крупская, — Владимир Ильич обычно читал книжки по философии — Гегеля, Канта, французских материалистов…» 16 С Ф. В. Ленгником, увлекавшимся философией и отбывавшим ссылку по соседству, в 70 верстах, в Казачинском, он завел регулярную переписку, и некоторые его письма «иногда представляли собой целые трактаты по философии». Ленгник вспоминал: «В своих ответных письмах Владимир Ильич, насколько я помню, очень деликатно, но и вполне определенно выступил решительным противником и юмовского скептицизма, и кантовского идеализма, противопоставляя им жизнерадостную философию Маркса и Энгельса» 17. И чем больше Ульянов углублялся в эти проблемы, тем очевиднее становилось для него, что «с неокантианством действительно необходимо посчитаться серьезно. Я уже не утерпел, — пишет он Потресову, — и вклеил замечания и вылазки против него и в ответ Струве…» 18.

Так что чтение философских статей Струве или Булгакова особого удовольствия Ульянову не доставляло. «Да, еще эта идея различения «социологических» и «экономических» категорий, пущенная Струве (в № 1 «Научного обозрения»)… — пишет Владимир Ильич Потресову. — По-моему, не обещает ничего, кроме бессодержательнейшей и схоластичнейшей игры в дефиниции, называемой кантианцами громким именем «критики понятий» или даже «гносеологии». Я решительно не понимаю, какой смысл может иметь такое различение??» 19

Предположим, что Ульянов был философом начинающим. Но ведь и Плеханову чтение подобных статей навевало сходные мысли. «После довольно-таки продолжительного периода, — писал он о Струве, — приучившего нашу научно-публицистическую литературу хотя и к образному, но простому языку, внезапно статьи в журналах, рассчитанных на самый широкий круг читателей, начали обставляться тяжеловеснейшей словесной артиллерией немецкой философии. Самые обыкновенные, иногда банальные мысли стали высказываться в такой неудобоваримой для мозгов обыкновенного рядового читателя форме, стали облекаться в такую филистерскую мантию, что профанам остается уподобиться той несчастной пташке, которую очковая змея одним своим взглядом окончательно лишает способности двигаться самостоятельно, чтобы затем с тем большим удобством проглотить ее со всеми потрохами… И если г. П. Струве не заговорит… по крайней мере по-гречески, мы сочтем это за особую милость судьбы» 20.

Изучать эту неокантианскую литературу было необходимо, но куда как интереснее была сама жизнь…

В феврале 1899 года зима в Шушенском вдруг кончилась. И 7 марта Крупская писала: «В воздухе весна. Река постоянно покрывается водою, на ветлах воробьи поднимают неистовое чириканье, быки ходят по улице и мычат, а у хозяйки курица под печкой так по утрам клохчет, что всегда будит». А на Масленицу приехали друзья из Минусинска