Фантастика 2025-47 - Дмитрий Ясный

А было таких не больше двух десятков. И почти всех нас украшали окровавленные повязки. Никто, наверное, вчера не вышел из боя без пары-тройки легких ранений. Конечно, это те, кому повезло не получить более тяжелую рану. В доме, выделенном под лазарет, сейчас лежали всего трое. И вряд ли кто-нибудь из них доживет до утра.

Я поглядел по сторонам, ища знакомые лица казаков моего отряда. Рядом со мной стоял вахмистр Дядько. Голова его была перевязана, из-за чего фуражка сидела криво. Было видно, что рана причиняет ему боль. Он то и дело морщился, когда ему казалось, что на него никто не смотрит. Рядом с ним стоял Дежнев. Лицо казака украшала жуткая рана, топорщащаяся грубыми стежками ниток. Казак теперь почти не разговаривал из-за нее. А из пищи мог принимать лишь жидкий бульон. Петро Витютиев и молодой казак Аратов стояли чуть поодаль. Их ранения были не столь заметны. Повязки, как и у меня, скрывались под гимнастерками. Хотя темные пятна крови на выцветшей ткани формы были хорошо заметны.

Сколько я ни крутил головой, больше ничего не увидел. Я точно знал, что Осьмаков сейчас умирает в лазарете от раны в живот. О судьбе остальных казаков из моего отряда я не знал ничего. Выходит, погибли все. И лежат в одной большой братской могиле, которую мы копали — все без исключения — вчера после боя.

— Братья мои, — обратился к нам есаул Булатов. — Все мы тут теперь братья. Казаки! И смерть нам сегодня принимать казачью. Не в курене на печи казаку помирать. А в ратной сече. Так от веку повелось. — Он говорил каким-то почти былинным слогом, оживляя в памяти строчки из гоголевского «Тараса Бульбы». — Турок силен. И турка еще очень много под нашими стенами. Они ворвутся в пролом. Сломают ворота. Тогда нам не устоять. Патронов к пулеметам осталось с понюшку табака. Пушки еще дважды выстрелят. Верно, Башуткин? — Стоявший тут же прапорщик мрачно кивнул. — А потому, казаки, говорю я вам вот что. Негоже нам смерть принимать на земле стоя. Сядем же в седла, казаки. Возьмем сабли да пики. Откроем ворота. И ударим по врагу!

Я был не в восторге от этого плана. За стенами, пускай одна из них и проломлена, у нас есть еще шанс продержаться до прихода подмоги. А атаковать сейчас турок при их чудовищном численном преимуществе — это уже самоубийство. Хотя и было что-то в этом такое — лихое, безумное. Именно из-за этого ощущения я и отправился в Стамбул, а после — сюда, в Богом забытое поселение. Наверное, это был тот самый авантюризм, о котором говорил Зиновьев. И который он так осуждает.

Но как бы то ни было, при словах есаула Булатова о стремительной кавалерийской атаке на турок у меня кровь быстрее побежала по жилам. Выходит, я точно такой же авантюрист, как и покойный князь Амилахвари. К добру это или к худу?

— Солнце встает, казаки! — воскликнул есаул Булатов. — В седла, казаки! Зададим туркам жару!

— Туча какая, — буркнул стоявший рядом со мной вахмистр Дядько. — Этак она все небо затянет.

Я поднял глаза — и тоже увидел тучу, о которой говорил Дядько. Вот только в ее очертаниях мне почудилось нечто неправильное. И одновременно очень знакомое. Сердце забилось быстрее от поселившейся в нем надежды на спасение.

Старший лейтенант Сергей Мефодиевич Лавернь — потомок давно обрусевших французских дворян, бежавших в холодную Русскую империю со ставшей безжалостной к людям благородного происхождения родины. От предков ему досталась лишь красивая фамилия да романтическая история, которой он так любил бравировать перед барышнями еще со времен учебы в старших классах гимназии. Воздухоплавание юный Лавернь любил с детства. Он болел им после романов Жюля Верна. Мечтал подняться в воздух на аппарате, подобном «Альбатросу» Робура Завоевателя. И потому с легкой душой подал рапорт о переводе из кавалерийского военного училища в недавно созданное указом императора летное. Родителям, правда, ничего не говорил до самого выпуска. Пока не пришлось, что называется, открыть карты, явившись домой не в кавалерийском мундире, а форме, похожей на военно-морскую, только более светлого оттенка. Именно такая была установлена для офицеров недавно созданного Воздушного флота Русской империи.

Правда, как тогда, так и сейчас флот этот не дотягивал по размерам до средней морской эскадры. Командовал им всего-навсего контр-адмирал, а шефом являлся кто-то из не слишком значительных представителей царской семьи. Служба аэронавтом — или авиатором, как стали говорить в последнее время — не считалась особенно престижной. Орденов и медалей не сулила. И все равно, Сергей Мефодиевич Лавернь, воспитанный на приключенческих и фантастических романах Жюля Верна любил свою службу. Он считал, что за авиацией будущее. И те, кто стоял у ее истоков, войдут в историю едва ли не легендами.

Перелет из-под Санкт-Петербурга, где располагалось летное поле для дирижаблей Воздушного флота, до затерянного на просторах Леванта местечка Месджеде-Солейман, стал настоящим вызовом для всей команды «Альбатроса», которым командовал старший лейтенант Лавернь. Да и для самой машины тоже. Однако в этом Богом забытом местечке, как объяснил сам контр-адмирал Ваторопин, командующий Воздушным флотом, принимает неравный бой русский отряд. И местечко это, хоть и не на всех картах обозначено, но очень важно для всей Империи. А потому надо выжать из «Альбатроса» всю возможную и невозможную скорость. Только на них могут рассчитывать обороняющие это самое Месджеде-Солейман казаки.

Каким чудом казаки оказались посреди Левантийского султаната и от кого они отбиваются, Лавернь предпочел не уточнять.

Вот теперь он своими глазами видел в утренних лучах небольшую деревянную крепость с русским флагом над ней. А под стенами разномастную толпу левантийцев. Скорее всего, разбойников. Или кого-то в этом роде. Особенно выделялся среди них один. Почти голый. Потрясающий над головой мечом.

— Quel monstre! [119]— восхитился им Лавернь, опуская мощный бинокль. Он всегда любил вставить в речь пару-тройку фраз из родного языка его предков. — Вохмин, а угостите-ка его из нашего главного калибра.

— Слушаюсь, — бодро отрапортовал мичман, стоявший немного впереди командира. — Сейчас он попробует наших гостинцев.

Порядки в воздушном флоте царили достаточно вольные. Особенно когда экипажи дирижаблей находились в небе.

— Сейчас опять все кругом завоняет своим порохом, — буркнул вечно недовольный всем вокруг мичман Яшнев, отвечавший на «Альбатросе» за навигацию.

— Не опять, а снова, — отозвался повеселевший Вохмин и выпалил радостно: — Залп!

Выстрел прозвучал воистину громом среди ясного неба. Снаряд взорвался среди замерших в ожидании первого намаза турок. Он расшвырял их, оставив многих валяться