Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

глядя снизу вверх на разъяренную Пелагею Никитичну, на перекошенное гневом красивое лицо ее, он увидел выше, под кроной сосны, висящий на ветке мешок. Увидел длинные желтые руки, тянущиеся из прорех в гнилой холстине, и длинные желтые пальцы, с поразительной легкостью размыкающие звенья цепи. Тварь бесшумно доставала сама себя из мешка и выкладывала сама себя из костей, за считаные мгновения собрав нечто вроде огромного паука: несколько тонких конечностей, обвивших ствол сосны, да два черепа без нижних челюстей, соединенные основаниями, с одной пастью на двоих.

Приклад в очередной раз взмыл в воздух, но вдруг замер там, задрожал.

– Ой, Алексей Максимович, миленький, – всхлипнула Комаровская. – Я… я не хотела…

Лицо ее исказилось в плаксивой детской гримасе. Отбросив ружье, она склонилась над Сорокиным, осторожно коснулась его руки:

– Алексей Максимович, простите меня, Христа ради!

Он ничего не ответил, потому что пристально, не моргая, следил за чудовищным костяным пауком, медленно ползущим вниз по сосне.

– Пойдемте, пойдемте отсюда, – растерянно бормоча, Комаровская потянула Сорокина за рукав, пытаясь то ли поднять его, то ли просто привести в чувство. – Вы правы. Нам надо спеши…

Из невообразимой, непроглядной дали донесся истошный вопль Архипа. Преданный крепостной заметил, как выныривает из теней пращур, и попытался предупредить хозяйку. Но Комаровская не успела даже обернуться – кажущиеся невесомыми костлявые лапы, каждая длиной сажени в две, без всякого усилия подцепили ее, подняли в воздух, переломили посередине, словно соломенную куклу, и принялись кромсать одежду и плоть, разрывая на части всякое сопротивление, всякий крик, всякий вдох.

Горячая кровь капнула Сорокину на лицо, привела его в чувство. Не в силах подняться, он пополз прочь, заставляя себя не смотреть вверх, где хозяин этой земли сминал в багровый ком Пелагею Никитичну. Сосновые иголки кололи Сорокину лицо и шею, шишки впивались в ладони, корни цеплялись за штаны и сапоги. Эта земля не хотела отпускать чужака, явившегося с угрозами. Нет, его место было здесь, рядом с четой Комаровских, под слоем желтой хвои. Иного он не заслуживал.

Жилистые руки схватили помещика за подмышки, протащили вперед, поставили на ноги, встряхнули хорошенько. Егорыч и Архип. Лица бешеные, бороды торчат кривыми клоками, кресты у обоих вытащены наружу, болтаются на бечевках поверх воротов. Но, несмотря на весь испуг, как же похожи они на тех, из деревни! Того и гляди, выдадут его пращурам, поднесут на блюдечке – они ведь с этими созданиями знались когда-то, виделись, здоровались, христосовались. Может, и родичи их висят на сосне неподалеку, ждут своей доли.

– Почти, барин, – сказал Егорыч. – Осталось всего ничего…

– Прочь от меня! – гаркнул Сорокин и, оттолкнув обоих мужиков, помчался вперед со всей скоростью, какую мог выжать из скрученного болью тела. Правое колено наливалось расплавленным железом при каждом шаге, в ребра будто бы забивали гвозди при каждом вдохе, но он мог двигаться и не собирался сдаваться.

Егорыч оказался прав: лес равнодушно расступался, обнажая голые холмы под голым небом. Сорокин сразу же увидел вьющийся на ветру красный платок Комаров-ской и мысленно возблагодарил Господа за мудрость Ильи Николаевича – в сумерках склоны холмов изрезали густые тени, и без ориентира в этих тенях запросто можно было потерять спасительную дверь.

Не останавливаясь и не оглядываясь, Сорокин влетел в реку. Вода оказалась настолько холодной, что он не смог сдержать крика. Постоянно оскальзываясь, кое-как перебрался на другой берег, обессиленно опустился на песок.

От солнца осталась только алая кайма на верхушках деревьев, нависавших над крохотным человеком нераздельной черной стеной. Мрак стремительно наполнял этот странный, страшный, таинственный мир, и во мраке брела через реку одинокая человеческая фигура. Сорокин встрепенулся, но сел обратно, узнав Егорыча.

– Один? – спросил он, когда приказчик замер рядом.

– Один, – глухо ответил тот. – Архип остался.

– Схватили?

– Уговорили. Незачем ему возвращаться.

– А тебе? – с осторожностью спросил Сорокин, отодвигаясь от старика.

– А мне есть зачем, – все так же глухо сказал Егорыч и, повернувшись к лесу, закричал через реку: – Не могу я его бросить! Слышите? Сызмальства его на себе тащу, вот с таких лет! Что бы он ни натворил – не могу!

Сорокин вскочил как ужаленный:

– Это ты им?

– Они зовут, – сказал Егорыч, не сводя глаз с леса. – Говорят, мое место здесь. Говорят, подарят волю. Да только я и не знаю, что с ней делать-то…

Он кашлянул. Шумно втянул носом воздух, кашлянул снова. Обернулся к Сорокину, пошатнулся, схватился за грудь. Лицо его вытянулось, как-то сразу осунулось, побледнело.

– Беги, барин, – просипел Егорыч сквозь стиснутые зубы. – Беги, пока не поздно.

И Сорокин побежал. Шатаясь, едва дыша, цепляясь руками за мокрую от росы траву, жмурясь от растущей в колене боли. Развевался впереди платок Комаровской, словно знамя, на фоне проступавших сквозь бледное небо звезд. Под ним спасение. Под ним тишина. Под ним воля.

Он обернулся на крик. Увидел, как раскрывается тело старого приказчика, как сползают с него лохмотья кожи, как рвутся мышцы, обнажая, освобождая кости. Увидел, как вздымаются эти кости над багровым месивом, как складываются в изломанную хищную фигуру, как блестит звездный свет на покрывающей их крови. И больше не оглядывался.

Вперед, вверх по склону. Вон он, платок, трепещет, хочет вырваться на свободу. Так же как сердце в его груди. Такой же красный. Такой же обреченный. Позади шелестит трава под костями. Нельзя оступаться. Нельзя поскальзываться. Замешкается – и конец, останется здесь навсегда.

Сорокин рычал от натуги, от раскаленного воздуха, сжигающего грудь, от страха, молотящего в спину ледяным молотком. Платок уже рядом. Вот бревенчатая стена под ним, серая и замшелая. А вот дверь. Тоже серая, замшелая, закрытая. Неужели они закрыли ее? Неужели кто-то додумался до такого? Сорвавшись с рыка на звериный, отчаянный вой, Сорокин добежал до двери, толкнул – провалился вперед, в холодный слепящий свет – и сразу захлопнул за собой, успев напоследок услышать стук врезавшихся в нее с той стороны костей.

Здесь был день. И дом был другой. Побелённый потолок, чистые стекла в окнах. Ни следа таинственных надписей. На полу лежал сбитый холщовый коврик. Дверь открывается только вперед. Так ему сказали.

– Значит, я впереди! – вслух сказал Сорокин, радуясь звуку собственного голоса. – Значит, живой!

Отдышавшись, он поплелся к выходу. Никого не встретил, в сенях удивился крашеным доскам пола и бумажкам с картинками, висящим на стенах, во дворе – металлическим на вид ведрам. Вышел на улицу, с наслаждением вдохнул холодный сырой воздух, пахнущий дымом и прелой листвой. Неподалеку буднично лаяли собаки. Осень. Прозрачный безоблачный полдень. Обычный сентябрьский полдень