История Деборы Самсон - Эми Хармон

Я писала ей письма, бесцветные и бесформенные, состоявшие из коротких, бескровных фраз, в которых описывалась моя жизнь, а она никогда не просила ничего большего.

Я вышла замуж за генерала Джона Патерсона из Ленокса, штат Массачусетс, вдовца, с которым была много лет знакома. У него прекрасный дом и три дочери. Я здорова. – Дебора

Я родила сына. Мы назвали его Джоном Патерсоном, в честь отца и деда. Я здорова. – Дебора

Я родила дочь. Мы назвали ее Элизабет. Все мы здоровы. – Дебора

Она писала мне в том же духе: рассказывала о жизни сестер и братьев, которых я не знала, соседей, которых не помнила. И всегда завершала письма так же, как я, – «Я здорова», – но мы никогда не обсуждали, правда ли это.

Послания летели туда и обратно, через расстояния и годы. А потом пришло письмо от ее сестры, не слишком отличавшееся от тех, что я посылала матери и получала в ответ. Оно было коротким, бесстрастным, но конец у него оказался иным.

«Твоя мать умерла в прошлый вторник. Вряд ли это тебя удивит. Она была нездорова».

Я послала денег на ее похороны и еще немного своим тетке и дяде, а в ответ получила благодарность, связку писем и повествование, которое мать составила на основе дневников Уильяма Брэдфорда. На первой странице дрожащим почерком значилось: «Деборе от матери». Письма были те, что я писала ей, – хроника последних пятнадцати лет, перевязанная ленточкой. Помимо моего имени и аккуратного почерка – идеального наклона и четких линий, – на их страницах не было ничего от меня. Я не могла понять, зачем она их хранила.

Я попыталась прочесть составленную матерью историю, но каждое слово в ней было будто рана, будто наказание, и я убрала листки в сундучок Элизабет, стоявший в ногах кровати, – я хранила там все свои письма. Годы шли, и я складывала туда новые ценности. Моя форма тоже хранилась в нем.

Когда я однажды решила примерить мундир, то не смогла застегнуть его на груди. От него пахло лошадьми и костром. За этим стойким запахом крылся другой, едва заметный – бритвенной пены, и помады для волос, и его, и, хотя я каждую ночь спала рядом с ним и носила теперь его имя, в животе у меня что-то сжалось, а кровь вскипела. И я почувствовала, что тоскую по нему.

И по себе.

Форменные штаны походили на старые чулки – где-то они вытерлись, где-то тянули, но я надела и их, и треуголку. Зеленое перо превратилось в зачахший листок, но я закрыла глаза, кивнула, чтобы перо коснулось моей щеки, и сразу все вспомнила.

Форма генерала по-прежнему висела в дальнем углу гардероба, в тряпичном чехле. Он надевал ее еще несколько раз. Когда Вашингтон в восемьдесят девятом был избран президентом и когда он возвращался домой, в Маунт-Вернон, в девяносто седьмом, Джон ездил в Филадельфию, чтобы присутствовать и на приведении к присяге, и на проводах, но я оба раза отказывалась сопровождать его. Я хотела уберечь его – в том числе от себя самой.

Я сшила новые штаны, которые выглядели так же, как те, в которых я когда-то служила. Тот покрой дался мне не сразу, но, когда штаны стали сидеть как надо, я выкроила еще несколько пар. Еще я сшила рубашку, а потом и жилет, белый, с простыми белыми пуговицами. Купила в Леноксе зеленое перо – точнее, целую дюжину, – черную треуголку и высокие черные сапоги. Выкрасила девять ярдов шерстяной ткани в синий цвет и соврала, что сошью себе новое платье. Я могла и не врать, но пока не готова была говорить, и потому недели напролет размышляла, и грустила, и думала, и планировала, пока однажды Агриппа Халл, заехавший повидать генерала, не увидел, как я рублю дрова в новых, с иголочки, штанах.

– Милашка, вот те на. Что это вы делаете? – спросил он и повалился в кресло-качалку, стоявшее у нас на заднем крыльце.

– Рублю дрова, Агриппа.

– Вас могут увидеть. Подумайте о генерале!

– Скажите, Гриппи, станут люди платить за то, чтобы поглядеть на меня в штанах? – задумчиво спросила я.

Он раскрыл рот.

Лишь тогда я поняла, как это, должно быть, прозвучало.

– Я хочу поставить спектакль. И продавать на него билеты. Я надену военную форму и буду рассказывать о войне с точки зрения женщины. Назову свой спектакль «Дебора Самсон, девушка, которая воевала». Или «Необычный солдат». Или еще как-нибудь в этом духе.

Он склонил голову набок, не веря мне:

– И зачем же вам это делать?

– Вы все время только и знаете, что посиживать на травке и болтать о войне. Солдаты приходят в ваш дом и пьют грог. А вы рассказываете о Революции. Я тоже хочу о ней рассказывать. Со сцены.

– Милашка, я не помогу вам сбежать.

На этот раз уже я разинула рот от изумления:

– Я никуда не сбегу.

– У вас есть тяга к странствиям. Она есть не у всех. Но вы всегда были с чудинкой. Вот только нельзя вам ходить в штанах. Вы больше не Милашка, не тот паренек. Вы теперь миссис Патерсон.

– Тогда почему вы по-прежнему зовете меня Милашкой? – парировала я. – Нет уж, Агриппа Халл, я должна иметь право ходить всюду, где захочу. Уйти из Ленокса, с ружьем наперевес, будучи в здравом уме и памяти, не прося ни у кого позволения, одна, без провожатых.

– Должна – забавное слово. Люди вечно болтают, как все должно быть, но о том, как все на самом деле, молчат. Вы женщина, и с этой реальностью поспорить нельзя.

– Я в достаточной степени мужчина.

Он рассмеялся, услышав эти слова:

– Ну да. Пожалуй, что так. Точнее, было так. Вот только мне не кажется, что вы сумеете надуть всех так, как сумели тогда. Ваша женская сущность вполне проявилась. Вы зрелая женщина.

Я поникла. Именно этого я и боялась.

– Генерал – один из лучших людей, каких я знаю. Почему же вы бежите? И почему, черт возьми, от него?

– Я никуда не бегу! – повторила я. – Я не бегу от него.

– Тогда от кого же? И почему мне кажется, что мы уже когда-то вели с вами такой же разговор? – Он поскреб в затылке.

– Потому что это и правда было. Мы говорили о том, что значит родиться свободным и умереть свободным. Вы хоть понимаете, что вы один из тех немногих, кто действительно знает меня?

– В смысле, солдата Милашку?

– Да. Солдата Милашку.

– Ну нет, об этом многим известно. Но