История Деборы Самсон - Эми Хармон

Дебора

* * *

Генерал Патерсон вернулся домой в декабре 1783 года. В 1775-м, когда он покинул Ленокс ранним субботним утром, земли тринадцати колоний на западе оканчивались у Аллеганских гор. Когда он вышел в отставку в конце 1783 года, Ленокс уже не находился у фронтира. Америка протянулась на запад до Миссисипи.

За почти девять лет отсутствия он приезжал домой всего дважды. В первый раз в семьдесят седьмом, чтобы похоронить свою сестру Рут, а во второй – чтобы похоронить жену. Он не предупредил нас, что возвращается, хотя мы ждали его с тех пор, когда после заключения Парижского мира в окрестности Ленокса стали возвращаться солдаты.

Конечно, он вернулся последним. Он ведь обещал служить до конца.

Я увидела его – одинокую фигуру верхом на белом коне – из окна в верхнем этаже дома. Агриппа свернул влево на развилке у Стокбриджа, а Джон поехал направо. Когда я заметила его, он был еще далеко, казался лишь точкой на длинной, прямой дороге, которая шла через Ленокс.

Девчонка, которой я была прежде, подоткнула бы юбки и кинулась навстречу ему, и телом, и сердцем стремясь приблизить миг свидания. Но хотя мое сердце забилось изо всех сил, мои ноги не могли больше нести меня так быстро, как раньше, и потому я спустилась вниз, к иве. Мне хотелось побыть с Элизабет, прежде чем встретиться с нашим возлюбленным Джоном.

Я дала остальным – многочисленным женщинам в его жизни – время его поприветствовать. Я слышала, как вскрикнула Рути, как заплакала Полли и как Ханна велела обеим успокоиться. Потом послышались смех, и болтовня, и шумные поцелуи, и наконец с его губ сорвалось мое имя.

– Где моя жена? – спросил он, и я заметила в его голосе дрожь. Неужели он и правда боялся, что я его не дождусь?

– Она под ивой, вместе с мамой, – сообщила Рути и ему, и всем любопытствующим на милю вокруг.

– Она сказала, что будет справедливо, если в вашем триумфальном возвращении домой примет участие мама, – слово в слово повторила за мной Полли.

– А-а. – Он с облегчением выдохнул. – Это вполне в ее духе. В духе Самсона.

– Она нам нравится, папа, – сказала Полли.

– Я ее люблю, – заявила Рути, всегда и во всем стремившаяся опередить сестер.

– Я никогда не буду любить ее так же сильно, как маму, – предупредила Ханна. – Но она нам подходит.

– Спасибо, Ханна. И когда только ты так выросла? – спросил Джон, и я уловила в его радостном тоне печаль.

– Я всегда была высокой, отец. Но вы-то великан и поэтому ничего не замечали.

Миссис Патерсон, да благословит Господь ее доброе сердце, вмешалась в беседу:

– Идемте, девочки. Вернемся в дом и дадим вашему отцу побыть с Деборой.

– И с мамой, – напомнила Ханна.

– И с вашей мамой, – поправила ее миссис Патерсон. – Ох, Господи. Какое мы все-таки странное сборище.

Я слышала, как они ушли, а его шаги приблизились, и, хотя я стояла к нему спиной, закрыла глаза, чтобы ощутить его приближение, как делала в Красном доме, мысленно следя за его движениями, предвкушая каждый миг, который нам дано провести вместе.

– Хотел бы я снова ощутить тот устрашающий взгляд на своем лице, – произнес он, остановившись у дерева, так, что могила Элизабет оказалась между нами.

Я протянула руку, с признательностью коснулась холодного камня, а потом провела руками по синему платью, в котором вышла за него замуж. С тех пор я много раз надевала его – хорошую вещь не стоит держать в шкафу, – но, когда увидела Джона из окна, поскорее переоделась, желая продолжить с того места, на котором мы остановились. Времени на то, чтобы сделать прическу, у меня не оставалось, так что я лишь собрала волосы в хвост на затылке. Волосы у меня теперь были длиннее, чем у Шертлиффа, и все же мне понравилось сочетание платья и солдатской прически.

– Добро пожаловать домой, сэр, – проговорила я.

И обернулась, не сдерживая улыбку. Лучше смеяться, чем плакать, и все же, когда я увидела его лицо, каждую прекрасную и дорогую мне черточку, не смогла больше ни шутить, ни называть его сэром. Я могла лишь глядеть на него и упиваться им. Невозможно представить, что мужчина, забрызганный грязью, обветренный за долгие дни в пути, утомленный ездой верхом и неуверенностью в будущем, мог выглядеть так, как Джон Патерсон.

Невозможно.

– Я не могу дышать, – сказал он. – Я смотрю на вас… и не могу дышать.

– И я тоже, – выдавила я. – Я не дышу со времен Филадельфии, с тех пор когда Анна вновь обратила меня в девушку.

Он улыбнулся, удивленно и радостно, и мы рассмеялись, не скрывая слез.

– Я благодарен Богу за Анну, – сказал Джон, утирая щеки.

Мы по-прежнему стояли, глядя друг на друга, не приближаясь, оттягивая невыразимое счастье встречи.

Он нагнулся и поднял с земли, близ могильной плиты Элизабет, небольшой камень, отряхнул с него снег и грязь. Я решила, что он положит его на могилу, как символ признательности, но он вместо этого показал камень мне. Тот лежал у него на ладони, гладкий, совсем обычный, непримечательный.

– Однажды вы сказали, что любите всех по-разному. Кого-то больше, кого-то меньше, – проговорил он.

– Вы это запомнили?

– Да. Вы признались, что ваша любовь ко мне как гора, придавившая вам грудь. – Его голос сорвался, он сжал в пальцах камушек.

Я кивнула и приложила руку к груди, боясь, что иначе она разорвется.

– Как велика сегодня эта гора, Самсон?

Я не смогла больше переносить расстояние, разделявшее нас, и кинулась в его объятия, сбив шляпу у него с головы, наконец вдохнув полной грудью. Он шире расставил ноги, подхватил меня и поцеловал, не дожидаясь ответа, ненасытно, необузданно, и его пыл и восторг могли сравниться лишь с моими пылом и восторгом.

– Даже Самсон не смог бы сдвинуть ее с места, – призналась я. – Даже сама Самсон не смогла бы.

Глава 29

Настоящая декларация

Моя мать умерла, так и не узнав обо всем, что со мной было. Она дожила свои дни в доме сестры, в Плимптоне. Она не стремилась со мной увидеться, не просила приехать к ней. И никогда не спрашивала, где я была и что делала после того, как ушла от Томасов, и потому я решила, что ей не хотелось об этом знать. Я думала, что на самом деле никому не хотелось. Что лучше было молчать об этом.