Эльфы, топор и всё остальное - Евгений Шепельский

— Убили в спину!

Перешла на «вы», ну-ну.

— Некоторые любят погорячее… А теперь — посмотри сюда! — Я поднес к ее лицу шапку, оттопырив пальцем плетенный из конского волоса шнурок, на котором висела бронзовая овальная бляха, покрытая затейливым ажурным узором. — Это знак клана, добрая фея. Кажется, Боргез-арн… Не важно. Кулачный бой орки ценят и грубую силу уважают, и если бы я избил всех троих — все было бы отлично. Но я случайно убил одного — и стал кровным врагом всего клана. Я иностранец, местные законы не защитят меня от кровной мести орков. А поскольку я путешествую не один, а в компании, то Боргез-арн имеет право вырезать всех нас подчистую. Такие тут расклады.

— Но в спину…

— Орк драпал к лошадям. Мне что, нужно было окликнуть его и попросить задержаться для честного поединка? Кланы обретаются рядом, вокруг Семеринды. Мы бы просто не успели добраться до города…

Она смотрела на меня, и огонек понимания разгорался в ее глазах.

— Фатик…

— Это чужая земля, Виджи. Чужие обычаи.

Олник поднял с песка орочью шапку, с интересом ощупал, напялил на голову и стал похож на бородатый гриб-переросток.

Виджи встрепенулась:

— Рабы, Фатик! Мы освободим их!

Я покачал головой:

— Нет. Нет, добрая фея, рабы останутся при своих владельцах.

В ее глазах была бездна непонимания и — испуга. Фатик М. Джарси снова превратился в чудовище.

Наверху раздались голоса — громкие, возмущенные. Я поднял взгляд: к нам спешили оба работорговца — не в меру краснощекие, не в меру крикливые. Шли они не по своей воле: позади бледной тенью топал Квакни-как-там-его; полуопущенный меч красноречиво покачивался в руке.

— Грабите мирных коммерсантов! — крикнул правый работорговец, когда компания приблизилась.

Квинтариминиэль, оглядев побоище, ужалил меня откровением:

— Полная, большая и глубокая.

Он был прав — отчасти.

Я бросил шапку и поманил мирных коммерсантов.

— Сколько за троих?

— Ужасное разорение, подлое смертоубийство! — крикнул торговец слева. Но уже тише: — Нет и не может быть прощения! Нет ничего ценнее человеческой… орочьей жизни!

— Угу, — сказал я.

Мы забрались в шарабан и столковались об оплате. Три мертвых орка влетели мне в стоимость пяти взрослых рабов-людей. Золото Фаерано таяло на глазах.

Затем мы вернулись к реке, все трое, набили одежды орков камнями и зашвырнули тела в реку. Так у меня была гарантия, что купцы никому ничего не расскажут.

После этого я загрузил свой отряд и гарем в фургоны и мы укатили.

Виджи сидела рядом со мной, и я порадовался этому прогрессу. Она казалась такой же отстраненной, но спустя полчаса, когда мы уже двигались в диком столпотворении, внезапно повернула ко мне голову и, закрыв лицо платком (пыль стояла — не продохнешь), спросила:

— Почему ты не освободил их?

— На то есть три причины, — отозвался я. — Первая. Насильственное освобождение раба в Дольмире — государственное преступление. Это расценивается как посягательство на устои государства и карается исключительно казнью. Смерть орков — это мелочь, торговцы будут молчать, а Боргез-арн даже не почешется — орки фаталисты по природе. Ну и потом, куда рабам возвращаться, скажи? Положим, я мог бы их выкупить на деньги Фаерано. Но. Их продали их же соплеменники, чтобы покрыть долги деревни. В Дольмире так всегда и бывает. Вот ты бы смогла смотреть в глаза тем, кто тебя продал? Я мог бы дать им и денег — но куда они пойдут? Они неграмотные крестьяне, они промотают деньги и сами продадут себя в рабство, чтобы выжить.

Добрая фея молчала.

— И третья причина, Виджи. Главная причина. То, что тут происходит — это внутренняя жизнь Дольмира. Здесь нет места милосердию пришлых. Либо ломать все и сразу, что здесь и сейчас нам не под силу, либо — по возможности не вмешиваться, если мы хотим сладить наше дело. Мы просто едем через страну. Всё.

Виджи молча скрылась в фургоне.

Я вздохнул.

Тяжело быть варваром…

Тяжело быть варваром, вашу мать!

51

Вечернее солнце багрово полыхало на плоских крышах Семеринды. Столица Дольмира вытянулась на прибрежных взгорьях на добрый десяток лиг — грандиозный муравейник, равнодушный к своим обитателям…

Тени прошлого ожидали меня за белой защитной стеной, так похожей на гигантского змея, что взял город в осаду. Но, как вы помните, я надеялся разминуться с ними вполне благополучно.

Надежды, надежды…

Съехав с холма, я пристроил караван в хвост длинной очереди у ворот Медной Короны, покосился на пустое место рядом с собой и вздохнул.

Итак, с помощью сноровки и известной матери, я все же привел отряд к последнему этапу нашего отнюдь не славного пути. Сегодня мы отдохнем у Самантия, а завтра выдвинемся к Оракулу. Ну а там… там все будет ой как сложно.

Ну а самое сложное заключалось в том, что я пока так и не придумал, как именно мы проникнем в зал Оракула. Просто войдем — или как-нибудь замаскируемся, прикинемся какими-нибудь странниками?

— Фатик!

Олник бойко взобрался на козлы.

— Чего тебе?

Мой бывший напарник, а ныне вполне состоявшийся подкаблучник, смахнул пот с румяной физиономии и изрек:

— Крессинда спрашивает, где мы устроимся на ночевку?

«Крессинда спрашивает…» Нет, вы слыхали?

— В кустах при дороге. Хочешь, прямо сейчас тебя туда закину? Твою женщину я вряд ли осилю поднять, но, уверен, она пойдет за тобой в кусты сама.

— Ай, Фатик, я ж серьезно! И это… когда будет ужин?

— Примерно тогда же, когда ночевка. И в том же месте. — За пологом фургона мне померещился шорох. Я готов был заложить свою голову: Виджи Риэль Альтеро навострила ушки. Я сказал громко, так, чтобы мой голос вознесся над гвалтом толпы и ревом животных: — Знаешь, мой друг, заполучить такое сокровище, как Крессинда, не каждому дано. Всегда с тобой, всегда рядом со своим мужчиной, не давая воли эмоциям, даже если ты ошибаешься, даже если ты очень ошибаешься в жизненных шагах, так, что тебя хочется убить на месте… А ведь тебя частенько хочется убить на месте, Олник!

Мой товарищ изумленно раскрыл рот.

— Но твоя Крессинда всепрощающая и мудрая… Она — эталон истинной женщины! Она поддержит и поймет, и не станет сразу распускать руки. Усадит на колени, приложит к груди, накормит… Вот за что я ее ценю, так и передай. И еще передай, что я вижу в ней тонкую ранимую натуру, и…

Полог за моим плечом дрогнул. Добрая фея буквально втиснулась между нами, сдвинув гнома на самый краешек сиденья. Взгляд моей эльфийки мог бы запросто поджечь стог отсыревшего сена, а бедро, которым она со мной соприкоснулась, обжигало сильнее раскаленной цепи.