Фауст - Лео Руикби

В исторических документах не содержится данных, что у Фауста была жена или любовница – за исключением курьёзного предположения о том, что сам дьявол приходился ему родственником по женской линии. Впрочем, это предположение как-то не вяжется с частыми обвинениями в содомии. Обе идеи банальны и так же нелепы, как и все прочие обвинения из списанного на свалку репертуара XVI века. Легенда сама отвечает на этот вопрос. В пьесе Марло Фауст требует у Мефистофеля: «Достань мне жену, самую красивую девушку в Германии; я распутен и похотлив и не могу быть без жены»{394}. В «народной книге» Фауст не мог жениться. Это было запрещено наряженным как монах Мефистофелем, потому что «супружество прежде всего угодно Богу», а Фауст поклялся отречься от Бога{395}.

Снова возобладали доводы религии. В «народной книге» мы видим строки, представляющие инверсию протестантской идеи о том, что каждый мужчина должен жениться, чтобы разрушить идеал католического целибата – образ неженатого священника. Вполне очевидно, что нацеленная против Рима риторика исходила из уст дьявола, принявшего образ монаха. В своё время Фауст наверняка слышал такие речи. Он мог прочитать вышедшее в 1522 году сочинение Иоганна Эберлина фон Гюнцбурга (1465–1530) с необычайно длинным названием «О том, насколько это опасно, если у священника нет жены. А также о том, сколь нехристианскими и вредными для общего блага оказываются те, кто не позволяет священникам связывать себя узами брака». Фауст также мог стать объектом нападок какого-либо проповедника, например Андреаса Осиандера из Нюрнберга, в 1533 году наставлявшего детскую аудиторию такими словами: «Поэтому, мои дорогие чада, не нужно думать, будто вы вольны принимать решение жениться или не жениться… Потому, что Бог приказал, что все мы должны жениться»{396}.

Критическое отношение к католицизму подчёркивалось тем, что «народная книга» о Фаусте изображала Мефистофеля в монашеском одеянии. Реформатор Урбан Регий (1489–1541) всюду твердил: «Любой монах – тайный или явный развратник»{397}. Святой престол называли «вавилонской блудницей». Просвещённый Эразм также выступал в защиту христианского брака, но не с радикальных, а скорее – с полемических позиций: для него женитьба была актом, предписанным свыше, но противоречащим монашескому обету.

Однако за супружеские узы выступали не только лютеране. Изучив многочисленные полемические издания XVI века, вышедшие в Германии, мы обнаружим, что не только протестантские, но и католические писатели считали семью основой социального миропорядка, связывая происхождение религиозных и политических кризисов с разрушением устоев семьи и брака{398}. Таким образом, холостое положение Фауста было ещё одним вызовом общественному порядку. Это ещё больше отдаляло его от других людей. Особый статус Фауста лишний раз подчёркивался выбором особой любовницы. Насладившись радостью обладания гаремом из «дьявольских наложниц», Фауст из легенды возжелал чего-то более утончённого: «Он пожелал взять в наложницы прекрасную Елену Греческую»{399}.

Мефистофель делает ему это одолжение, ведь никто из них не говорил о женитьбе, и Фауст теряет голову: «Прекрасная Елена, дай изведать бессмертие в одном твоем лобзанье!» (Марло, перевод Н.Н. Амосовой). Насколько можно судить, Елена Троянская ответила на его чувства и, по выражению из «народной книги», «в положенный срок принесла ребёнка»{400}. Родившийся сын был наделён интуицией и способностью угадывать будущее, и Фауст назвал его «Иустом Фаустом».

Елена предстаёт в классическом образе Евы, чей лик не только «тысячи судов гнал в дальний путь», но и заставил Гектора и Ахиллеса, тех, кто «башни Илиона безверхие сжег некогда дотла», начать войну, охватившую весь античный мир (Марло, перевод Н.Н. Амосовой). Образ Елены также символизировал разрыв семейных отношений. Елена была замужем за царём Спарты Менелаем, но сбежала от мужа после того, как её соблазнил Парис, сын троянского царя. В мифе о Елене Прекрасной присутствовала даже тема яблока (яблока раздора): вначале Парису предлагают решить, кто из богинь прекраснее: Гера, Афина или Афродита, и он вручает победительнице (Афродите) золотое яблоко.

Отношения Елены и Фауста не особенно занимали составителя «народной книги». Елена появляется, они с Фаустом (или, по крайней мере, Фауст) влюбляются, у них рождается сын – вот, собственно, и весь сказ. Тем не менее у Елены совершенно особая роль. Она появляется в то время, когда Фауст уже овладел всеми знаниями мира, обрёл все богатства, какие только желал, – и Елена оказывается последним трофеем. Скромница Гретхен из поэмы Гёте – бледная тень экзотической античной царицы. Поскольку в Германии XVI века смерть ассоциировалась с образом женщины, Елена была знаком приближающегося конца. Там, где дева, там и смерть.

Когда приблизился час расплаты, Фауст из легенды позвал «нотариуса и с ним нескольких магистров» и выразил свою последнюю волю, оставив всё имущество преданному слуге Вагнеру. В этом якобы нотариальном документе значились дом с садом, «крестьянское владение», 1600 гульденов, золотая цепь, серебряная посуда и «домашняя утварь»{401}. В награду за верную службу Фауст обещал Вагнеру исполнить любое его желание. Вагнер пожелал получить его «уменье». Фауст обещал, но прибавил, что Вагнеру придётся хранить его книги при условии, что тот будет их «любить» и «изучать прилежно». Кроме этого Фауст отдал Вагнеру в услужение знакомого духа, которого в «Вольфенбюттельской рукописи» зовут Ауэрханом, а в переводе P.F. – Акеркоком. Фауст предложил ещё одно условие, по которому Вагнер должен был опубликовать «искусство, деяния и все, что [Фауст] делал», в виде истории, но только после смерти Фауста{402}. Эта хитрая уловка объясняла появление «народной книги» о Фаусте. Введение условия, выраженного от первого лица, придавало легенде вид, близкий к реальности. Неискушённый читатель XVI века должен был легко клюнуть на удочку. Возможно, даже издатель верил в то, что публикует собственные воспоминания Фауста.

Если даже Фаусту было что завещать, ничего из его наследия не сохранилось до наших дней. Инструменты его эзотерического ремесла, например – эфемериды, которые он использовал при составлении предсказаний для епископа Бамбергского и Филиппа фон Гуттена, бесследно исчезли. Экспонаты, демонстрируемые в «Доме Фауста» в Книтлингене, не могут считаться действительно подлинными вещами самого Фауста. По небрежности или умышленно все вещественные доказательства его жизни были утрачены.

Елена и Иуст не пережили Фауста. Они исчезли так же внезапно и странно, как появились, и оставили мир людей сразу, как только из груди Фауста вылетело последнее дыхание. Хотя в 1587 году Шпис хранил молчание по этому поводу, в 1599 году Видман счёл необходимым добавить к тексту что-то вроде объяснения, исходившего от Иуста: «Я вынужден уйти потому, что отец умер, и матери более незачем здесь оставаться»{403}. Вероятно, так Видман пытался объяснить, почему среди множества людей, носивших имя Фауст или Фаустус, не нашлось ни одного законного наследника человека, называвшего себя Георгием Сабеллико Фаустом.