В огне повенчанные - Иван Георгиевич Лазутин

«Что это он?.. Неужели Григорий погиб? Я никогда не видел тебя плачущим… Почему ты так медленно читаешь? Какими словами утешить тебя, старина? Нет у меня таких слов… Хочешь – я вместе с тобой поплачу…» Сбоев почувствовал, как глаза его стала заволакивать струистая дымка.

Дмитрий Александрович кончил читать письмо и поднял взгляд на генерала. По лицу его пробежала по-детски радостная улыбка.

– Ты-то что плачешь, Володя?

Сбоев всеми силами старался побороть слабость. Нервы…

– Значит, такова его судьба, – каким-то не своим голосом проговорил генерал.

– На, читай… – Казаринов протянул письмо Сбоеву.

Те же, что и на конверте, округлые, как завитки, буквы.

«Здравствуйте, дорогой Дмитрий Александрович!

Пишет Вам Ваша невестка Галина Казаринова. Спешу сообщить, что я жива и здорова, что нахожусь на земле партизанской в Белоруссии в качество военного врача в партизанском отряде. А еще сообщаю Вам радостную весть, что две недели назад у Вас, дорогой Дмитрий Александрович, в партизанской землянке родился правнук. Назвала я его Дмитрием – в Вашу честь. Так хотел Гриша. С ним мы около месяца воевали в одной дивизии. Он – в саперной роте. Я – в медсанбате. Виделись часто. Но война нас разлучила. Где он сейчас – не знаю. Бои были тяжелые. Нам приходилось отступать. Я уже была почти на том свете, но, наверно, не судьба мне погибнуть. Пришлось хлебнуть холодной днепровской водицы. Но все обошлось хорошо. Спасибо, что с детства занималась плаванием, имела даже разряд. Не зря прыгала с десятиметровой вышки. Только это меня и спасло. Добрые люди подобрали и приютили. Месяц лежала с воспалением легких, а после поправки провели меня в партизанский отряд. Это письмо отправляю самолетом. Пишу на Академию, потому что все мои документы, блокноты и письма размокли в Днепре.

Чувствую себя хорошо. Уже включилась в работу. Перевязываю раненых, лечу больных. Аппетит у моего Митюхи распрекрасный. Ухаживать за ним мне помогают раненые. Вылитый Гриша. Где же сейчас Григорий и что с ним – не знаю. Если что узнаете – сообщите мне, пожалуйста. Адрес наш пока такой: Белорусские леса, партизанский отряд “Народный мститель”. В Москве о нас должны знать, раз к нам посылают самолеты. Вы знаменитый человек, Ваше письмо до меня дойдет. Очень прошу Вас: если Вы знаете фронтовой адрес Гриши – сообщите ему обо мне и о сыне. Он так хотел иметь сына. Пишу это письмо и плачу. Я верю, что он жив. Он не должен погибнуть! Ведь я родила ему сына.

Целую Вас, дорогой Дмитрий Александрович. Жду от Вас весточки. Ваша невестка Галина Казаринова».

Последние строки письма Сбоев читал с трудом. Буквы переливисто струились, строка наплывала на строку, а то и вовсе заволакивалась.

Казаринов подошел к генералу, обнял его и крепко прижал к груди. Сквозь приглушенные рыдания слова старика звучали как-то сдавленно и глухо:

– Спасибо, Володя… за письмо. За все спасибо… Григорий жив. Он должен жить!..

Высота

Часть первая

Глава первая

Только три человека из всех штабных офицеров дивизии Веригина вышли из Вяземского котла на можайский рубеж обороны – начальник штаба дивизии полковник Реутов, начальник артиллерии подполковник Воропаев и полковник Воскобойников. Комиссара дивизии Синявина осколком в грудь сразило насмерть, когда он с Реутовым подводил к деревне Пекарево остатки стрелковых батальонов второго эшелона дивизии. Сам Реутов не видел, как погиб бригадный комиссар. О его гибели ему рассказал ординарец комиссара, который шел рядом с Синявиным. Рассказал сразу же, как только второй эшелон прорыва, миновав разбитую деревню, добрался до леса, где прямо на земле, под березами, спали мертвым сном солдаты головного эшелона.

Первый вопрос, который Реутов задал генералу Веригину – тот стоял, прислонившись к березе, – был о том, живы ли капитан Дольников и лейтенант Казаринов.

– Почему именно они вас интересуют в первую очередь? – не поворачивая головы, словно сквозь сон, спросил Веригин, все больше и больше убеждаясь, что гибель трех санитарных машин с ранеными и медперсоналом лежит на совести полковника Реутова. И тут же подумал: «Боишься трибунала. Это видно по твоему лицу, по твоему поведению. А трибунала тебе не избежать, полковник. Рапорт капитана Дольникова уже пошел по инстанции. Вместе с боевыми знаменами и штабными документами дивизии рапорт вынесли из вяземского котла…»

Реутов молчал.

– Вы не ответили на мой вопрос, полковник, – по-прежнему не поворачивая головы в сторону Реутова, заметил Веригин. На его измазанном глиной новеньком хромовом реглане в нескольких местах свисали клочья кожи – следы осколков или пуль. Высокая серая папаха тоже была вымазана рыжей глиной.

– Я спрашиваю об этом потому, товарищ генерал, что капитан Дольников прислан к нам из Москвы и за жизнь его мы несем ответственность. У нас в любой момент могут спросить, где находятся капитан Дольников и его команда.

– Капитан Дольников жив и ведет за собой почти половину своих солдат. А лейтенант Казаринов? Он интересует вас все по той же причине?

– Казариновым я интересуюсь потому, что нас могут спросить о нем из штаба девятнадцатой армии. Ведь он был послан штабом армии на подрыв моста, а мы своей волей, не связавшись со штабом девятнадцатой армии, подчинили лейтенанта и его группу саперной команде капитана Дольникова.

– К вашему огорчению, полковник, лейтенант Казаринов тоже жив и здоров. Со своими солдатами он выносит на можайский рубеж полковое знамя. Еще вопросы будут? А то я хочу вздремнуть. Через десять минут пора будить солдат. Нужно выводить на можайский рубеж остатки дивизии. Главные бои еще впереди.

…Все это было неделю назад. Тогда Реутов только смутно предчувствовал, что где-то впереди его ждет расплата за совершенное им там, на левом берегу Днепра. Три пущенные в волны Днепра санитарные машины с ранеными и медицинским персоналом не давали ему покоя ни днем ни ночью. Они приходили к нему во сне в самых неожиданных, полуфантастических и полуреальных видениях. Просыпаясь в холодном поту, он старался прогнать преследующие его видения: мост через Днепр и три санитарные машины…

Предчувствие надвигающейся беды подтвердилось на второй день выхода на можайский рубеж, куда с вырвавшимися из окружения жалкими остатками подразделений дивизии пришли и штабные документы. Рапорт капитана Дольникова был передан в штаб Можайского укрепрайона в числе особо важных документов.

«Веригин жаждал моего позора, а может быть, и моей крови… Я это понял еще там, при форсировании Днепра. Он словно ждал моего промаха. Смотрел на меня,