Дочь палача и Совет двенадцати - Пётч Оливер

В следующее мгновение засов был отодвинут. Якоб толкнул калитку и потеснил стражника, на ходу вручив ему поводья своей лошади.

– Эта жирная кобыла принадлежит извозчику Алоизу, – он показал через плечо. – А серую клячу отведешь к живодеру. Сделаешь одолжение, и я позабуду об этом деле. Поверь слову палача.

– Па… палача? – выдохнул Лайнмиллер.

Но Куизль уже поспешил прочь.

Он побежал вдоль городской стены, пока впереди не показался дом Дайблера.

Перед домом кто-то стоял. Он держал в руках меч и выжидающе смотрел на них. Куизль приблизился и увидел, что меч этот не совсем обычный, но хорошо знакомый.

Меч правосудия.

Михаэль Дайблер ждал их.

Скрип и размеренный стук вторгся в сон Барбары. Сон был не самый приятный: она смутно припоминала скользких черных угрей, как они медленно обвивались вокруг нее и выдавливали воздух. Барбара открыла глаза. Над ней темнело ночное небо.

Господи, где она?

Следующее, что почувствовала Барбара, это холод. Она дрожала и стучала зубами, по ее обнаженному телу пробегали мурашки. Что произошло? Голова была налита свинцом, но женщина попыталась вспомнить.

Они с Валентином стояли на колокольне Старого Петра. Барбара призналась ему, что беременна. Музыкант упомянул Вальбургу. После некоторых колебаний и уговоров Барбара согласилась пойти к жене палача. Валентин говорил, что она – настоящая мастерица в этом деле и помогала даже тем, которые сомневались и слишком долго тянули, как Барбара. Никто так умело не обращался с иглой, как она. Кроме того, Вальбурга использовала мак и другие средства, так что боль почти не чувствовалась. Добрая Вальбурга!.. Почему Барбара сразу ей не доверилась?

Так, может, в этом все дело? Жена мюнхенского палача напоила ее отваром, чтобы она уснула? Может, она уже удалила плод из ее утробы? Но почему тогда Барбара лежит не в постели, а под открытым небом, укрытая лишь тонким одеялом? Рваным полотном, от которого несет кровью и мочой…

Молодая женщина попыталась подняться, но что-то ей помешало.

Какого черта…

Только теперь она заметила, что связана. Сознание возвращалось постепенно, и вскоре Барбара поняла, что во рту у нее кляп. Она тихо заскулила, сердце бешено заколотилось. Рядом послышался приглушенный шум. Барбара повернула голову и увидела Валентина, тоже связанного и с кляпом во рту. Он смотрел на нее выпученными глазами и пытался что-то сказать. Но сквозь кляп вырвался лишь неразборчивый хрип.

Зато заговорил кто-то другой.

– Я слышу, что ты очнулась, – послышался знакомый голос. – Скверная девчонка! Радуйся, что отец ничего не узнает. Он скорбел бы до конца жизни…

Барбара вытянула голову. Перед ней действительно была Вальбурга. В чем дело? Жена палача тащила тележку, в которой она, Барбара, лежала вместе с Валентином. Вальбурга смотрела вперед, по широкой спине ее можно было принять за мужчину. Но голос ее звучал высоко и строго, как у сердитой матери.

Очень сердитой.

– Ты ничего не сказала отцу, ведь так? – спросила она, не глядя на Барбару. – Я уверена, он вернул бы тебя на путь истинный. Но теперь слишком поздно. Ты согрешила и должна понести наказание. Вместе с человеком, который привел тебя ко мне. Вы оба виновны. Виновны в попытке убийства нерожденного ребенка. Прут переломлен, и приговор будет исполнен.

Барбара не поверила своим ушам. Может, она еще спит? Эта женщина не могла быть Вальбургой! Доброй женой палача, которая так ласково нянчилась с Софией, у которой от всякой хвори имелось снадобье… Но голос, несомненно, принадлежал ей.

– Ты так разочаровала меня, Барбара! – продолжала Вальбурга. – Я впустила тебя в свой дом, дала тебе кров, доверяла тебе… И как ты меня отблагодарила? Мало того, что повязалась в Шонгау с каким-то пройдохой и понесла, – так теперь явилась в Мюнхен и продолжаешь в том же духе. Затеяла интрижку с первым попавшимся парнем и просишь меня убить твоего ребенка! Словно это какой-то… жук, которого можно раздавить! Неужели ты не понимаешь? Неужели никто не понимает? Господь посылает нам жизнь, и отказываться от нее – смертный грех! Нельзя убивать то, что тебе даровано! Нельзя!

Тележка между тем катила по широкому переулку. Барбара оглядывалась на дома и пыталась понять, куда их везут. Неужели здесь нет ни одного стражника? Хотя Вальбурга, скорее всего, знала, какую улицу выбрать, чтобы не попасться им на глаза. А если б кто-то увидел их из окна, все выглядело бы так, будто живодер везет в тележке какую-то тушу.

Память постепенно возвращалась: они втроем сидели в комнате за столом, Барбара призналась Вальбурге, что беременна и при этом не питает ни капли любви к плоду у себя в утробе. Вальбурга выслушала ее и помолчала. А потом принесла им по кружке с подогретым пряным вином. Чтобы вывести стужу из тела и приготовиться к тому, что их ждет, сказала она с улыбкой. А дальше видно будет.

На этом воспоминания обрывались.

Барбара по-прежнему не понимала намерений Вальбурги. Они с Валентином должны были понести наказание. Но Вальбурга ведь не раз помогала молодым девушкам, которые хотели избавиться от плода? Откуда теперь в ней эта злоба? К чему весь этот ужас?… И тут Барбара все поняла.

Так, значит, других девушек тоже постигла кара? Барбара вздрогнула.

Пронзенные кольями, утопленные, похороненные заживо…

Валентин отчаянно пытался подняться, но узлы были затянуты на совесть. Он хрипел, пыхтел и мотал головой. Лицо у него налилось кровью.

– Тихо, тихо, – сказала Вальбурга.

Впервые за все это время она обернулась, и Барбара увидела ее лицо. Оно ничего не выражало, только глаза сверкали, как угольки. Волосы беспорядочно падали на лоб.

«Как одержимая, – подумала Барбара. – Вальбурга одержима!»

– Вырываться бессмысленно, – сказала жена палача, обращаясь к Валентину, который по-прежнему хрипел и издавал неразборчивые звуки. – Господь уже вынес приговор. В тот момент, когда вы явились ко мне с намерением убить, ваша судьба была предрешена.

Послышался плач. В первый миг Барбара решила, что это Валентин или она сама. И только потом поняла, что плачет София. Вальбурга несла ее перед собой в перевязке. Девочка с любопытством смотрела на Барбару. Вальбурга нежно погладила малютку.

– Посмотри хорошенько на свою племянницу, Барбара, – произнесла она мягким голосом. – Господь одарил твою сестру этим ребенком. У нее косолапие, но Магдалена любит ее больше всего на свете. А ты хочешь избавиться от ребенка только потому, что его отец оказался проходимцем… – Она сокрушенно покачала головой. – Об этом надо было думать раньше.

Вальбурга отвернулась и вновь покатила тележку. При этом она продолжала, словно говорила сама с собой:

– Бедное дитя так или иначе умрет. Если тебя не казнить, ты попросишь кого-то еще избавить тебя от него или убьешь сразу после рождения. Я так часто это наблюдала… Так что будет лучше, если это сделаю я. Во имя Господа, как всегда. Нельзя, чтобы некрещеный ребенок слишком долго томился в Чистилище. Ни один ребенок этого не заслужил. В отличие от вас двоих. Убийство есть смертный грех! Мне очень жаль, Барбара, правда. Я полюбила вашу семью. Но такова кара Божья. Господь судит вас, и я – лишь орудие в его руках.

Послышался отдаленный плеск. Они прошли еще немного, и Барбара поняла, что где-то рядом течет ручей. Улица стала шире, далеко позади виднелась колокольня Старого Петра, где они с Валентином еще недавно так счастливо провели время. Дома остались позади, и они оказались на какой-то площади.

И Барбара вдруг поняла, где они.

Вальбурга прошла еще несколько шагов и остановилась. Плеск стал намного громче.

– По-моему, превосходное место для казни, – спокойно проговорила жена палача. – Здесь не раз приводили в исполнение приговоры. Если пекарь продавал скверный хлеб, его вели сюда и окунали в воду. Раньше здесь, кажется, казнили и преступниц. Я сама выбрала это место для этой заносчивой Вильпрехт, – она покивала, довольная своим решением. – Так я буду уверена, что об этом заговорят по всему городу. Может, кто-нибудь из горожан наконец-то задумается… Правда, я давно перестала на это надеяться. Нужно оставить им знак! И поэтому я придумала для вас кое-что особенное.