Знахарь-2 или профессор Вильчур - Тадеуш Доленга-Мостович

На это никто не отреагировал.

В сенях уже ждали пациенты. Их было немного: три бабы, закутанные в толстые платки, один литовец из Бервинт и двое детей с грыжами из Нескупы. Кроме них, был еще рыжий Вита-лис, работник с мельницы, который утром поскользнулся и, падая, вывихнул ногу.

До двенадцати часов Вильчур и Люция приняли всех пациентов. Кольский был еще занят в операционной составлением сложного перелома руки одной из пациенток. У нее было слабое сердце, поэтому операцию пришлось проводить без наркоза. Время от времени раздавались крики оперируемой.

Профессор снял халат, помыл руки и сказал:

— Зайдите ко мне сейчас, панна Люция, я покажу вам кое-что.

— Да? Ах, я догадываюсь. Вчера же должна была прийти посылка с закупленными аппаратами.

— Да, посылка действительно пришла, — подтвердил Вильчур, — но, кроме нее, я получил еще кое-что, что-то очень интересное.

— Вы и в самом деле заинтриговали меня.

— Вы знаете, когда я был в Вильно, то познакомился с доктором Юзьвиньским, который преподает в университете. Очень прогрессивный и милый человек. Он уже знал о нашей больнице и заинтересовался ею. Я много рассказывал о нашей работе, и сейчас он прислал мне письмо. Я хочу вам его показать.

Они зашли в комнату Вильчура, и профессор подал Люции сложенный лист бумаги. Она развернула его и прочла:

"Уважаемый профессор и дорогой коллега!

Вчера получил Ваше сообщение и обрадовался, что смогу Вам как-нибудь пригодиться вместе со своими питомцами. Я уже разговаривал с некоторыми из них. Большинство принимают Ваше предложение с энтузиазмом. Работать под Вашим руководством, откровенно говоря, это честь для каждого врача, не говоря уже о начинающих. Я только не совсем согласен с Вами, что следует выбирать кандидатов, имеющих какие-нибудь доходы. Сейчас у меня три кандидата. В первую очередь пришлю Вам самого способного из них, доктора Шимона Ясиньского. Это молодой парень из хорошей семьи, трудолюбивый, честный и многообещающий врач. Я уверен, что под Вашей опекой он действительно станет хорошим специалистом. Полугодичный стаж в Вашей клинике будет ему полезен. Через шесть месяцев я пришлю Вам следующего. Я уже разговаривал с деканом, и он, конечно, без всяких возражений согласился засчитать ему практику в Вашей больнице. Вы можете быть уверены, дорогой профессор, что мы помним Вас и не оставим одного без помощи ни на один день. Доктор Ясиньский выезжает послезавтра. Самые сердечные пожелания плодотворной работы.

Искренне Ваш Ф.Юзьвиньский" Люция закончила читать и посмотрела на профессора.

— Как вам это нравится? — спросил Вильчур.

— В принципе… — начала Люция, — в принципе это действительно очень хорошая мысль, но…

— Что но?

— Я не понимаю здесь одного: почему в письме сказано, что не оставят вас одного? Если вы рассказывали там о нашей больнице, наверное, вы вспоминали там и обо мне?

Голос Люции слегка дрогнул. Она предчувствовала, что услышит от Вильчура. Профессор кивнул головой.

— О да! Я не только вспоминал. Вашу жертвенность я вознес до небес, дорогая панна Люция. Я не представляю себе лучшей помощи, чем та, которую вы оказывали мне.

Люция закусила губу.

— Почему вы говорите в прошедшем времени?

Вильчур спокойно ответил:

— Потому, панна Люция, что от этой помощи, к сожалению, я должен буду отказаться.

— Профессор!..

— Ведь мы оба понимаем, панна Люция.

Она нахмурила брови.

— Я этого… не понимаю, — убежденно сказала она. — Не понимаю и никогда не пойму. Если вы были довольны мной, а я убеждена в этом, так почему вы хотите избавиться от меня? Профессор! Как вы можете, даже не согласовав со мной, перечеркнуть все наши совместные планы!

Вильчур улыбнулся, а в его глазах мелькнула грусть.

— Не я перечеркнул их. Их перечеркнула судьба, предназначение. А перечеркнуты они оказались потому, что никогда не имели права на существование.

— Это неправда, — запротестовала она.

— Самая правдивая правда, — профессор покачал головой.

— Значит, я докажу вам это.

— Каким образом?

— Самым простым. Я останусь с вами. Останусь навсегда. Клянусь вам, что ничего иного я не желаю, что была бы глубоко несчастной, если бы вы меня сейчас оттолкнули. Я продумала все свое будущее и вижу его только рядом с вами. Не хочу иного, не могу принять иного. Конечно, если вы хотите, чтобы сюда приезжали молодые врачи на практику, я ничего против не имею, но и я тоже останусь. Останусь вашей помощницей, вашей женой. Иначе быть не может.

На лице Люции появился яркий румянец. Ее руки дрожали…

— Я не знаю, что заставило вас изменить решения, принятые уже давно, — сказала она. — А впрочем, и не хочу знать этого. Вероятно, вы поддались каким-то сомнениям. Но вы ошибаетесь, думая, что сможете так легко отказаться от того, на что я имею право.

Вильчур нежно взял ее за руку.

— Панна Люция, давайте поговорим спокойно.

Она вскочила с места.

— Ах, нет, нет! Здесь не о чем говорить Вы причинили мне боль.

Она хотела отойти, но Вильчур не выпустил ее руки.

— Сядьте, пожалуйста, дорогая панна Люция, и выслушайте меня.

Почти силой он усадил ее снова на стул. Она вся дрожала, а в глазах стояли слезы.

— Я хочу сказать, — говорил он спокойным голосом, — что вы совершаете одну ошибку. В своих расчетах вы абсолютно исключаете мою особу, совершенно не принимаете во внимание, что существую еще и я, что я тоже думаю, чувствую. Вы хотите воспринимать меня как нечто абстрактное, но ведь я же живой человек, очень старый, но все же живой. Почему вы не хотите считаться с тем, что и я имею право голоса?

— Я не понимаю вас. О чем вы?

— Вы хотите остаться. И хотите остаться здесь в качестве моей жены, считая, что я должен быть счастлив. Вы не даете себе отчета в том, что я могу иметь по этому вопросу совершенно противоположное мнение.

— Когда-то… — начала Люция. Вильчур перебил ее:

— Когда-то и я мог так думать, но сегодня у меня иное мнение.

— Почему сегодня? — она смело посмотрела ему в глаза.

— Потому что сегодня я знаю, что вы любите другого.

Губы Люции дрожали. Сердце разрывалось в груди. Однако она справилась с собой и уверенно сказала:

— Я не хочу никого любить, кроме вас и только вас.

Вильчур засмеялся.

— Ах, дорогая панна Люция! Это одна из тех областей, где хотеть не значит мочь, где даже самое большое желание ничуть не поможет. К сожалению, ни один человек не является хозяином своего сердца. Панна Люция, даже тогда, когда вам казалось, что вы любите меня, и тогда я был убежден, что вы неверно оцениваете свои чувства. Я всегда был и буду благодарен вам за ту дружбу, за сердечную привязанность, за безграничную доброту и душевное тепло, которыми вы одаривали меня. Но это была не любовь. Вы сами убедились в этом сейчас, когда полюбили Кольского. Нет-нет, не возражайте. Не нужно это скрывать. Более того, это невозможно скрыть.