Выстрел в Опере - Лада Лузина

Но, покрутившись пред зеркалом, певица сочла: розовые штаны до колен — смотрятся хоть и смешно, но слишком уж пуритански! Ничего покороче, включая исподнее, в начале века в продажу не запускали.

И Землепотрясная сделала «ход конем» — купила черные мужские брюки и, отрезав штанины, превратила их в мини-шорты.

Шорты органично дополнили лаковые штиблеты и смешные высокие мужские носки с подвязками и пояском под коленями (резинку для носков изобрести не успели). На руки дебютантка натянула ядовито-зеленые перчатки до локтя, выше локтя пристроила добытый браслет, шею увило все золото, какое имелось в наличии: цепь-змея, четыре мониста, два найденных у Кылыны колье…

(На взгляд Землепотрясной, она выглядела слегка скромновато — ни те блесток, ни те стразов. Но для начала канало и так.)

Тем паче, это и воистину было только начало!

Добравшись до «груди», Лелик перешел на быстрый темп, истерично застучал по клавиатуре, и, закончив «прелюдию», Даша стремительно описала голой ногой дугу через венскую спинку.

Извергая в ритме полового акта:

Огонь любви…

— оказалась сидящей на стуле, зазывно расставив ноги:

Нас ждет с тобою!

Отбросила шляпу.

Не уходи!

— выгнулась эротической дугой.

Не уходи!

— опала, сломавшись пополам. И, тряхнув рассыпавшимися белыми волосами до пояса, двинулась в сторону тройного оргазма, непрерывно посылая «приветы» Мадонне, Бритни Спирс и Дженнифер Лопес.

Мадам Шленская схватила ртом ставшую вдруг удушливой атмосферу и плюхнулась в кресло.

Ее версия рушилась на глазах!

Разве что Дашин любовник выманил ее речами о любви и свободе из крутого парижского кафе-шантана.

Закончив номер страстным совокупленьем со стулом, Чуб «колесом» выкатилась за кулисы и замерла, ожидая аплодисментов.

Хлопков не было.

Занервничав, Землепотрясная высунула голову из-за штор, запенила безмолвствующих зрителей и со свойственным ей оптимизмом решила: молчание — и есть лучшее признание, а лучшее, что она может сделать: ковать железо, пока Мадам проглотила язык.

— Значит так, — проследовав на авансцену, Даша уперлась руками в бока. — Мне нужна личная гримерка. В смысле — комната для переодевания. У входа афиша с моим портретом. Я выступаю с отдельным номером. Девочки на подтанцовках.

— А? — выдохнула ошалелая Шленская.

— В смысле вокруг меня пляшут. И никаких клиентов во-още! Разве что, — Даша вздохнула, — с тем, губастеньким, я бы пошла. У него точно нет сифилиса?

— Что? — выпучила водянистые глаза Мадам.

— ОК, об этом потом, — сказала певица. — Когда начинать? Я могу хоть сегодня!

— Сколько ты просишь? — клацнула хозяйка. Зуб Мадам не попадал на зуб.

Но тут Даша не знала, что отвечать.

Она понятия не имела, сколько берут нынешние стоящие звезды: десять рублей или десять тысяч? И не хотелось показаться дешевкой или, того хуже, отпугнуть и без того зашуганную ею Мадам высокой ценой.

— О гонораре поговорим после первого выступления, — выкрутилась Чуб («спрошу у Машки, сколько просить!»). — Успеете нарисовать афишу до вечера?

— А на афише-то что запечатлеть? Как тебя звать-величать, красота? — воскрес Лелик Брехов.

Его бледные глаза проснулись, и в них Чуб прочла любопытство и еще что-то — трудноопределимое.

— Изида. — Имя рыженькой «дочечки» было первым, что пришло Даше в голову. — Зовите меня просто Изида. Для близких — Пуфик.

— Нет, мне просто интересно, кто-нибудь когда-нибудь видел Лелика Брехова трезвым?

Чуб агрессивно усовершенствовала пудрой свой нос.

— Не-а. — Ее визави, Полинька по кличке Котик, потратила на предварительные размышления не меньше минуты. Она была честною барышней. — Но Лелик — племянник мадам Шленской, она его любит и никогда не прогонит. А тебя Мадам жуть как не любит. Так все наши барышни говорят.

— Знаю. Я же звезда. Звезд никто не любит, — спокойно сказала Даша.

— Я отродясь такого не видывала, — зашептала Полинька. — Ты всего неделю у нас. А все о тебе одной говорят! Все на Киеве. Я утром в кондитерскую к «Жоржу» ходила. Так продавщица о тебе меня спрашивала. Правду ли пишут, что у Изиды совсем голые ноги? Или это трындеж?

С некоторых пор Полинька охотно щеголяла «японскими» словами.

— Прикол, да и только. Я считаюсь примой только потому, что единственная на самом деле не стесняюсь показывать ноги! — прыснула Землепотрясная.

— И ты ну ни чуточки не боишься?

— А чего мне бояться? — удивилась Чуб. — У меня красивые ноги.

Она посмотрела через плечо — Котик Полинька была белокурой, как ангелочек, и немыслимо искренней. Она совершенно не умела врать, что при ее профессии полушлюхи могло б стать большим недостатком, кабы не компенсировалось с лихвой умилительной, трогательнейшей, детской наивностью.

Котик смотрела на Землепотрясную Дашу, как ребенок на рождественскую елку — с чистейшим восторгом. Оттого стала единственной из обитавших в кабаре «Лиловая мышь» особей женского пола, сдружившейся со звездой.

Остальные, по понятным причинам, ненавидели Дашу Чуб лютой ненавистью.

В первый же вечер взявшаяся неизвестно откуда, выскочившая, как черт из табакерки, Инфернальная Изида (во всяком случае именно это имя Даша прочла на аляповатой афише) довела их обычно сонную публику до предынфарктного состояния.

На следующий день душевно-любовный романс «Не уходи, побудь со мною», звучавший в исполнении Даши как отчаянный вопль: «Не уходи. Трахни меня еще раз. Не то я трахну себя сама», — стал притчею во языцех.

На следующий вечер крылатую фразу «Язык до Киева доведет» можно было перефразировать как: язык привел в их кабаре весь Киев!

На третий день, желая закрепить результат, Даша прошлась по Крещатику в шароварах, вызвав фурор. На четвертый — гласный киевской Думы Филипп Ясногурский заклеймил ее шаровары в статье, а Дашины голые ноги в мужских носках с подвязками появились в виде карикатуры в газете.

На пятый — с протестом против Дашиных шорт выступили блюстители морали и нравственности.

На шестой — мадам Шленской пришлось откупаться от властей, призванных эту мораль блюсти, а на седьмой (после того, как киевский поэт Мефодий Распятый возвеличил Инфернальную Изиду в стихах, окрестив ее «мессией грозного эроса») судорожно решать, не пора ли снести стену их зала и расширить его хотя бы до тысячи мест.

Жаждущие поглядеть на «мессию» стояли в проходах, сидели на плечах друг у друга. А не поместившиеся били окна кабаре и выкрикивали у входа неприличные лозунги, мешая поместившимся смотреть выступление.