Эоловы арфы - Владимир Бушин

Лаура засмеялась.

- Отличная мысль! Надо будет обсудить ее с Мавром и Мэмэ.

Будучи человеком остроумным и богато одаренным чувством юмора, Лафарг, однако, совершенно не понимал шуток, когда они касались его отношений с Лаурой.

- Что?! - с неподдельным страхом воскликнул он. - Ты серьезно?

Лаура знала: если она потребует, чтобы Лафарг получил согласие не только Гарибальди, но еще и тибетского далай-ламы или русского царя Александра Второго, то Поль, извергнув из своей груди целый вулкан негодования, все-таки примирится и с этим. Ей стало жаль его, и она протянула ему для поцелуя ладошку.

- Ну хорошо, - сказала она, - согласие Гарибальди не обязательно, но без согласия Энгельса ни о чем не может быть и речи.

- Между прочим, у твоего Энгельса, - сказал все еще взвинченный Лафарг, - насколько я могу судить по фотографиям, борода растет вбок. Странно, что вы никто этого не замечаете.

- Энгельс - красавец! - Лаура выдернула руку из медлительных рук Лафарга. - Его борода так же прекрасна, как борода Мавра. Запомни это на всю жизнь, если ты действительно хочешь, чтобы я стала твоей женой.

...Со времени "полупомолвки" минуло больше года. Все это время Мавр очень часто подшучивал над Лафаргом. Каких только прозвищ он ему не давал! Рыцарь печального образа, Дитя природы, Негритос... Однажды в письме к Элеоноре, которая в то время вместе со старшими сестрами находилась в Гастингсе, он даже назвал его "потомком гориллы", который с трудом переносит разлуку с "бархатной мышкой", то есть с Лаурой. Энгельс, сам большой охотник до всяких прозвищ, называл Лафарга в письмах Электриком за то, что тот возлагал большие надежды на электричество при лечении разных болезней.

Но за шутками, дружескими усмешками, подтруниванием весь этот год в душе и Мавра и Энгельса таилось беспокойство и опасения за будущее Лауры. Весь год Лафарг, ранее приняв требование Лауры о получении согласия Энгельса, пытался, однако же, то так, то этак обойти это требование или уговорить Лауру отказаться от него. Но наконец понял, что его старания бесполезны. И вот он едет в Манчестер. Все решится там.

- Ты спрашиваешь, Лиззи, что я думаю о Лафарге и почему ухожу от расспросов, - задумчиво проговорил Энгельс. - Ухожу потому, что слишком мало знаю о нем, еще ни разу не видел его. А думаю я о Поле мыслями Мавра. Помнишь, он писал в прошлом году, что, мол, по правде сказать, мне нравится этот парень, но в то же время я ревниво отношусь к его захватническим планам по отношению к моему старому "личному секретарю". Я тоже не могу не ревновать. Ты знаешь, что всех детей Мавра я люблю как родных. И ощущаю это с каждым годом тем сильнее, чем очевиднее становится, что своих детей судьба, кажется, нам так и не пошлет...

Маркс и Лафарг ехали в своем отделении одни. Пользуясь вынужденным досугом и тем, что им никто не мешал, они, то возбуждаясь, то приглушая голоса, вот уже второй час говорили, говорили, говорили... Руки того и другого были заняты. Маркс держал большую увесистую книгу - только сегодня утром присланный Мейснером первый том "Капитала" - подарок Энгельсу. Рядом на диванчике лежала широкая плоская коробка. И она, очевидно, таила в себе что-то интересное. В руках у Лафарга обернутый куском старого пледа огромный полуторалитровый бокал, который он привез из Бордо, где был недавно у своих родителей, - тоже подарок Энгельсу.

Маркс, привыкший во время беседы прохаживаться, порой клал книгу, вставал, делал два шага и, уткнувшись в дверь, удрученно садился на свое место, причем каждый раз коробке грозила опасность быть раздавленной. Лафарг тоже и гораздо чаще, чем собеседник, ставил свой бокал, вскакивал, но не устремлялся шагать, а делал несколько как бы разряжающих его волнение жестов и садился. И все это так резко, энергично, что Маркс настороженно протягивал руку, опасаясь, как бы не упал на пол и не разбился бокал. Еще бы! Ведь Лафарг говорит, что это редчайший сорт хрусталя и отменная работа. Фред будет рад, он умеет ценить подобные вещи...

Со стороны эти поочередные вскакивания выглядели довольно комично, но ни маститый философ, ни молодой влюбленный медик не видели и не могли сейчас видеть себя со стороны - так они были увлечены беседой.

- Да, дорогой мой, да, - говорил Маркс, слегка ударяя кулаком по книге. - Если вы хотите продолжать отношения с Лаурой, то нужно отказаться от своего метода, так сказать, ухаживания. Вы прекрасно знаете, что твердого обещания еще нет. Но если бы даже она была помолвлена с вами по всем правилам, то и тогда вам не следовало бы забывать, что слишком большая интимность более чем неуместна. Вы поразили меня с самого начала. Я с ужасом наблюдал перемены в вашем поведении изо дня в день за геологический период одной только первой недели вашего знакомства...

- Первой недели? - изумленно переспросил Лафарг. - Вы помните первую неделю нашего знакомства?

- Прекрасно помню.

- А для меня все это время с того дня, как я увидел Лауру, слилось в один сплошной, нерасчленимый кошмарный поток.

- Это вижу не только я... - усмехнулся Маркс и, минуту помолчав, продолжал: - На мой взгляд, истинная любовь выражается в сдержанности, скромности и даже робости влюбленного по отношению к своему кумиру.

- Кумир - это уже попахивает восемнадцатым веком, религией...

- Да, кумир, чем бы это ни попахивало!

- Ваша жена была для вас кумиром?

Маркс ответил не сразу. Он что-то перебирал в памяти, вспоминал, видимо, подыскивал аргумент поубедительней. Потом медленно проговорил:

- Вот послушайте несколько стихотворных строк... - Он набрал полную грудь воздуха и прочитал:

Исполниться надежде

Настал желанный срок,

Обрел я то, что прежде

В мечтах лишь видеть мог.

Все то, чего мой разум

Не одолел трудом,

Открылось сердцу разом

Во взгляде дорогом...

- Это ваши стихи, Мавр? - удивился Лафарг.

- Да, мои. Таких стихов тридцать лет тому назад я написал три тома. Все они были посвящены невесте... Стишки так себе, и даже менее того, но в этих восьми строках разве не видно отношение к любимой как к кумиру?.. А у вас я вижу слишком непринужденное проявление страсти да преждевременную фамильярность.

- Но, Мавр! - взмолился Лафарг. - Меняются времена, меняются и нравы.

- Да, нравы меняются, но мы, коммунисты, должны заботиться о том, чтобы они менялись к лучшему, пока хотя бы лишь в нашей среде.

- Сделайте же наконец скидку на мой креольский темперамент! - Лафарг вскочил. - Вы родились в Пруссии, а я кубинец, в моих жилах течет не только французская, но и негритянская кровь!

- Если вы не перестанете ссылаться на свой темперамент креола, то моим отцовским долгом будет встать с моим немецким здравым смыслом между вашим темпераментом и моей дочерью. - Маркс действительно встал, шагнул к двери и, прислонившись к ней спиной, продолжал говорить, словно вырезая по камню каждое слово: - Если, находясь вблизи нее, вы не в силах проявлять любовь в форме, соответствующей лондонскому, а не гаванскому меридиану, не в состоянии умерить свой пыл до уровня английских нравов, то Лаура - уж позвольте мне быть откровенным до конца - безо всяких церемоний выставит вас за дверь, и вам придется любить ее на расстоянии... Имеющий уши да слышит.

Яростно вращая огромными белками, выделявшимися на его смуглом лице, Лафарг опустился на сиденье и, снова взяв в руки бокал, горестно прижал его к себе. Маркс тоже примирительно сел. Ему хотелось шуткой разрядить напряжение, и он сказал:

- А между прочим, дорогой Лафарг, в своей личной жизни вы стоите совсем на иной, даже прямо противоположной позиции, чем в общественной. В Генеральном совете Интернационала вы доказываете, что нации - это пережиток, фикция, а здесь требуете себе особых прав на том основании, что по рождению вы кубинец и в ваши жилы от бабушки-мулатки проникло несколько капель негритянской крови...

Молодой человек, как видно, не слушал. Он сидел неподвижно, весь поглощенный какими-то своими мыслями. Вдруг он словно проснулся, опять вскочил и воскликнул:

- Но поймите же, шестого августа исполнится уже год, как мы помолвлены!

- Уже год? - Маркс сделал ударение на "уже". - Я бы сказал "еще только" год. Вы знаете, сколько лет были обручены мы с Женни?

- Знаю! Семь! Но уж не хотите ли вы сказать, что все последователи Маркса должны проходить такой срок? Может быть, вы внесете такое требование в Устав Интернационала или в новое издание "Коммунистического манифеста"?

Маркс расхохотался. Нет, этот парень за словом в карман не полезет...

- Да, я внесу такое требование, - сказал он с преувеличенной решимостью, хлопнув ладонью по книге. - Но поскольку вы, мой возможный будущий зять, никакой не последователь Маркса, а завзятый прудонист, то для вас можно установить срок... ну, пожалуй, всего в пять лет.

- Пять?! - испуганно воскликнул Лафарг, как всегда не поняв шутки, поскольку она касалась его отношений с Лаурой.