Две Ольги Чеховы. Две судьбы. Книга 2. Ольга Константиновна - Татьяна Васильевна Бронзова

оказалась в ее объятиях. Они обнимались и целовались, вытирая слезы радости, в то время как проводник вынес следом два чемодана. До дома ехали двумя группами. Ольга Леонардовна с Лулу – в машине Ольги, другая часть семьи – в машине ее сестры, Ады.

– У тебя, тетя Оля, сегодня будет только пара часов на отдых, – сказала племянница. – Вечером я устраиваю прием в твою честь. Все мои друзья, актеры и режиссеры, хотят с тобой познакомиться…

– Это ты погорячилась, – слегка возмутилась актриса. – Я ведь приехала в Берлин только для того, чтобы с вами повидаться!

– Уже поздно что-либо менять, – весело ответила Оля. – Сегодня пообщаешься с ними, и всё! Остальные дни только наши! Если я не допущу их до тебя, они меня живьем съедят.

– Надеюсь, среди них не будет эмигрантов из России? Ты ведь знаешь, что это для меня чревато…

– Конечно, знаю, тетя. Даю слово, будут только немцы.

⁂

В гостиной набралось более тридцати человек. Как прозаика Чехова здесь знали мало. На Западе в основном пользовались успехом его пьесы, а потому вдова драматурга, являющаяся к тому же еще и актрисой знаменитого Художественного театра, естественно, была в центре внимания местной творческой интеллигенции. Ольга Леонардовна восседала на плюшевом диване, окруженная гостями, и с удовольствием делилась новостями театральной жизни в Советском Союзе в целом и в Художественном театре в частности, еле успевая отвечать на их вопросы.

– Нет, господа, к сожалению, Станиславский уже не играет. В 1928 году, после того как у него случился сердечный приступ, врачи категорически запретили ему более выходить на сцену.

– У нас печатали в газетах, что этот приступ случился прямо во время празднования тридцатилетнего юбилея Художественного театра, – воскликнула довольно пожилая актриса. – Это правда?

– Да, так все и было, – кивнула Ольга.

– И что теперь? Он только ставит спектакли?

– Скорее дорабатывает их перед премьерой. Кроме того, у него в доме есть большой репетиционный зал, где он занимается со своей оперной студией, пишет книгу «Работа актера над собой»…

– Пишет книгу? А она появится на Западе? – раздались взволнованные голоса. – Как вы думаете, ее переведут? А когда он ее закончит? А Немирович-Данченко? Он продолжает ставить спектакли?

Ольга еле успевала отвечать, но, услышав вопрос о своем близком друге, порадовалась.

– Владимир Иванович работает очень активно и в театре, и в музыкальной студии, – отвечала она. – Все три спектакля, что мы возили сейчас на гастроли в Париж, поставлены им: «Враги» Горького, «Анна Каренина» по роману Толстого и современная пьеса о революции «Любовь Яровая». Все постановки пользовались успехом.

– И пьеса о революции пользовалась успехом? – усомнился один из актеров.

– Еще каким! После каждого спектакля овации, цветы и крики «браво».

– А в Берлине подобная пьеса не могла бы быть даже показана, – усмехнулся актер.

– Ты прав. Но то, что в Париже она имела успех, меня совсем не удивляет, – высказался кинорежиссер Герхард Ланпрехт. – Ведь французы и сами когда-то баловались революциями. Не так ли, фрау?

– Простите, я не совсем в курсе их истории, – внутренне напряглась актриса.

Работники НКВД, давая разрешение на поездку в Берлин, предупреждали Ольгу Леонардовну, чтобы она избегала разговоров на политические темы. Даже в Париже ее все время пасла пара работников, следя за тем, куда она ходит и что делает. Они сопровождали ее в театр и из театра, по магазинам и кафе. Однажды она и эта парочка энкавэдэшников сидели на улице в маленьком бистро. Ольге захотелось выпить кофе, а ее охрана взяла себе бутылочку воды. Вдруг она увидела на противоположной стороне дороги знакомое лицо. Лев Рабенек! Студент-медик, который в далеком 1904 году помогал ей в Баденвейлере в уходе за Антоном, а затем и в отправке его тела в Москву. Боже мой! Теперь это был уже пожилой мужчина с сединой в волосах. Одет он был в дорогой костюм, что сразу говорило о том, что он неплохо живет и работает в Париже. Интересно, посвятил ли он свою врачебную практику, как хотел, лечению туберкулезников? Ольга так хотела броситься к нему, обнять, расспросить, вспомнить вместе с ним о тех трагических событиях, но… Она не могла ничего этого сделать. Не имела права! Работникам советского театра было строго-настрого запрещено общаться с эмигрантами. Если бы она была одна, она бы пренебрегла этими запретами, но в подобных обстоятельствах… Оба работника советских органов сидели рядом с ней за столиком. А Рабенек? А он, в свою очередь, вдруг встал как вкопанный, заулыбался и стал переходить дорогу. Неужели он тоже заметил ее? Узнал? Ну конечно же, узнал! Сейчас подойдет, и тогда… Ольга Леонардовна растерялась. Надо было срочно что-то предпринять… Но что? Что? Не придумав ничего лучшего, она опустила глаза в чашку и неопределенно помахала перед своим лицом рукой, как будто отгоняла муху. «Пройди мимо! Не подходи! Пройди мимо!» – как будто говорила она ему, и… о, счастье! Он понял ее. Шел 37-й год, и до Парижа, конечно же, дошли слухи о том, какие кровавые репрессии творились в это время в Стране Советов. Он хорошо понял ее молчаливый намек и, бросив короткий взгляд на тех, кто находился рядом с вдовой так любимого им писателя, с большим сожалением прошел мимо.

Вот и теперь, в Берлине, любой намек на политические разговоры смущал Ольгу. А вдруг среди присутствующих есть кто-то, кто следит и здесь за ней?

– Фрау Ольга, а вы были в Париже на Всемирной выставке? – спросил один из актеров.

– Конечно.

– А в испанском павильоне были? Там, говорят, выставлена картина Пикассо «Герника». Говорят, она производит устрашающее впечатление. Вы ее видели?

– Видела. Но, господа, вы замучили меня своими вопросами, а я ведь только что с поезда, и к тому же хочу есть. Оленька, когда же нас пригласят к столу?

Ольге Леонардовне надо было срочно менять тему разговора. Ведь нацистская Германия поддерживала испанских фашистов в гражданской войне, и именно немецкая авиация разбомбила ту самую Гернику, что изобразил на своей картине Пикассо.

– Ты права, тетя, – поднялась с кресла Ольга. – Прошу, господа…

Вся компания переместилась в столовую, и только начала рассаживаться за обильно уставленный угощениями стол, как раздался звонок. «Еще один гость? – подумала Ольга Леонардовна. – Только бы он не стал повторяться с вопросами». Рассказывать все по второму кругу ей бы очень не хотелось. Она задержалась, не доходя до стола, понимая, что сейчас ей будут еще кого-то представлять. И действительно. В сопровождении племянницы в комнату, прихрамывая, вошел мужчина в костюме с двубортным пиджаком, который скорее напоминал военный мундир. Кроме того,