История Хэйкэ - Эйдзи Ёсикава

– Одна из вас возьмите их, разжуйте и пропихните больной между губ.

Девушки, однако, сразу подались назад. Потом одна из них подтолкнула ту, что помоложе, к Асатори, при этом говоря:

– Гио, ты должна это сделать. Ты всегда была Тодзи как дочь, ты ее любимица.

– Пожалуйста, если это все, что вы от меня хотите, – ответила молодая девушка, Гио, быстро развязывая шнурки своей широкополой шляпы и откладывая ее в сторону.

Она подошла к Асатори, протягивая нежную, полупрозрачную руку. Ее ладонь была повернута кверху, чтобы принять несколько мелких, жемчужного цвета шариков, когда Гио вдруг воскликнула:

– Вы!

– Асука! Неужели это и вправду ты?

Маленькие шарики исчезли у нее между пальцев.

– Так не годится! – вскричал Асатори.

Опасаясь, что другие могут его услышать, он быстро высыпал еще несколько таблеток из своей сумки и тихо сказал:

– Теперь сразу же дай ей их… Открой женщине рот – и немножко воды.

Тем временем прибыла повозка с волом, а молодой офицер пошел садиться на лошадь, поручив одному воину сопровождать больную.

– Теперь кладите ее на повозку. Танцовщицы, тоже садитесь туда. Дайте я еще раз взгляну на женщину. Судя по цвету лица, ей, кажется, намного лучше. – И всадник ускакал, сразу пустив лошадь в галоп. За офицером двинулись его подчиненные.

После этого танцовщицы повернулись к воину, который должен был сопровождать их. Одна из них сказала:

– Нам очень повезло, что мы встретили такого доброго воина. Кто он такой?

Воин ответил:

– Он только недавно приехал в столицу из Кумано. Это Таданори, брат господина Киёмори, офицер Полицейского ведомства.

Девушки пристально всматривались в удалявшуюся фигуру, повторяя:

– Брат господина Киёмори!

Прежде чем взобраться на повозку, молодые женщины хотели было поблагодарить лекаря, но выяснилось, что он уже ушел.

Ливень скоро прекратился, и Таданори с вымокшими доспехами на лошади, от которой шел пар, прибыл на холм Фунаока. Когда он подскакал, офицер, командовавший стражниками на восточной стороне холма, резко обратился к нему:

– Таданори, где вы были?

– Как вы приказали, я расчищал маршрут.

– Очень хорошо, почему так долго?

– По дороге нам встретилась больная женщина, и пришлось искать для нее повозку с волом.

– Не ваше дело заботиться о больных. Пусть эти люди смотрят за собой сами.

– Да, господин.

Таданори спокойно отнесся к выговору, хотя и сконфузился при мысли о своей неопытности и отсутствии столичного лоска. Прошло всего несколько недель с тех пор, как он сопровождал своего брата Киёмори из Кумано. Вскоре после прибытия в столицу Таданори дали низший ранг в Полицейском ведомстве. Офицер, который только что говорил с ним, был Норимори, другой брат Киёмори. Похороны являлись первым шансом Таданори проявить себя в важном общественном мероприятии, но пока новые обязанности его несколько озадачивали, хотя он и командовал всего несколькими воинами.

Небо вскоре прояснилось, появилась радуга, что вызвало вспышку возбуждения среди официальных лиц, которые спешили завершить последние дела, пока снова не пошел дождь.

Могила для императора располагалась на холме Фунаока, где соорудили каменный склеп. Подножие холма и основание храма Кориудзи окружал частокол. Внутри него располагались зашторенные павильоны для плакальщиков, служителей храма и исполнителей духовной музыки. Повсюду висели похоронные стяги и венки из веток «священного дерева». Сюда скоро должны были прибыть и занять свои места в строгом соответствии с установленным порядком представители больших и малых монастырей Нары и горы Хиэй. С незапамятных времен монастырь Тодайдзи, находившийся под патронажем двора, считался первым среди семи главных храмов. За ним шел Кофукудзи из Нары. Монастырь Энрякудзи на горе Хиэй был третьим, а другие монастыри следовали за ними в порядке убывания важности.

Стало темно; ярко засияли синие звезды, ночь наполнилась первобытной тишиной, когда длинный похоронный кортеж медленно пополз в направлении Фунаоки. Многочисленные костры освещали холм, на котором колышущиеся стяги с эмблемами солнца и луны извивались на фоне неба, подобно драконам. Внезапно возник шум, когда священнослужители из Кофукудзи обнаружили, что монахи из Энрякудзи заняли их места на холме. Воздух наполнился сердитым ревом, угрожающе раскачивались факелы, монахи из Кофукудзи уже собирались наброситься на соперников с мечами и алебардами. Но тут появился один из руководителей похоронной церемонии, который принялся увещевать монахов воздержаться от насилия. Двоих монахов сразу же послали потребовать извинений от монахов Энрякудзи.

Беспорядки, однако, не прекратились, и сообщения о них вскоре донеслись до Норимори, который находился у главных ворот. Быстро приказав офицерам стражи следовать за ним, он пошел к месту конфликта. Таданори, который сопровождал брата, сразу же растерялся и в замешательстве стоял среди бушевавших монахов.

– Таданори, почему ты не усмиряешь бунтарей? – крикнул Норимори, показывая на нескольких монахов Кофукудзи.

– Только эти или есть еще? – откликнулся Таданори.

– Пока вон те – не давай им проходить дальше!

– Любыми средствами?

– Только не обнажай шпагу, – был ответ, и Таданори бесстрашно вклинился в разъяренную толпу, на которую указал Норимори.

От природы смелый, закаленный суровой подготовкой, с детства полученной в Кумано, Таданори смёл первого же буяна, который на него набросился, швырнув этого монаха на другого. Противники один за другим валились с ног, а Таданори ловко вырывал у них алебарды и наносил нападавшим удары.

– Кто этот малый? – послышался крик.

– Он не из монахов…

– Это не наш, значит, он из Хэйкэ!

Рассвирепевшие монахи дрогнули и отступили, а Таданори в одиночку размахивал кулаками, пока не появился Норимори, который выкрикнул:

– Назад, назад! Императорский экипаж прибыл!

У подножия холма горящие факелы возвещали о приближении процессии, и шумная толпа внезапно притихла. Раненых быстро убрали, сбившиеся рясы были поспешно приведены в порядок, чтобы скрыть под ними доспехи и длинные мечи. Монахам из Энрякудзи, обнаружившим, что они изгнаны соперниками со своих мест, пришлось смириться. Траурная процессия достигла основания холма Фунаока, и скорбящие толпы погрузились в молчание.

Мимо проехал похоронный экипаж, по бокам которого шли одетые в белые накидки плакальщики и высокопоставленные официальные лица. Горело бесчисленное множество светильников; костры и тысячи факелов освещали холм Фунаока, ворота были широко распахнуты, чтобы принять императорский гроб. Закончился похоронный обряд, наступал рассвет нового дня. Огромные толпы стали расходиться под последние звуки панихиды. Конные и пешие воины, паланкины и экипажи устремились обратно в столицу.

Однако ночной конфликт между монахами дал отъезжавшим почву для размышлений и сплетен, и главным был вопрос о том, как скоро начнутся бои между монахами Энрякудзи и Кофукудзи. Уже ходили слухи о том, что прежний император и его советники спровоцировали беспорядки, чтобы еще больше подогреть вражду между двумя соперничающими монастырями, а когда участники похоронной процессии вошли в Киото, появились новые сообщения – будто Го-Сиракава отправил сподвижников на переговоры с монахами храма Энрякудзи, которые собирались в Западном Сакамото.

В конце лета семья Киёмори вместе с многочисленной прислугой переехала в новый особняк на противоположный от Рокухары берег реки Камо, хотя сам Киёмори оставался в старом поместье. Но после похорон он более десяти дней вообще не появлялся дома, а находился при дворе и занимался многочисленными мероприятиями, которые открывали новую эру правления.

Вступившему на престол императору было едва два года от роду, и все, что касалось государственных дел, оказалось по необходимости в руках нескольких старших придворных. Поскольку его старый и близкий друг, главный министр Корэмити, к тому времени умер, Киёмори считал своей обязанностью председательствовать на заседаниях правительства. Его окружало множество новых лиц, неопытных и до абсурда молодых, и Киёмори, глядя на них, лишь покачивал головой. Различные ключевые посты заняли несколько сыновей покойного главного министра – самый младший, которому было всего шестнадцать лет, стал хранителем печати. Обходительный придворный Цунэмунэ после многочисленных перемен в своей судьбе сделался министром. Ничто, думал Киёмори, не изменилось при дворе. Регент, канцлер и государственные министры – все оказались из дома Фудзивара. У Киёмори возникли нехорошие предчувствия, что такая ситуация вполне соответствует планам Го-Сиракавы.

Хотя Киёмори был назначен всего лишь членом Государственного совета и главой Левой стражи, за его плечами стояла военная сила дома Хэйкэ, и возражения против того, что он выполняет функции, на которые не уполномочен, скоро пошли на убыль. Однако регент и министры собирались теперь в другом месте – во дворце экс-императора.