Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

Епифаний метался в нетерпении в Переяславле рязанском. И он потерял следы нашествия на Москву. Было уговорено, что придут гонцы от Орды и скажут, когда выступать рязанцам на Коломну, но Мамай молчал, а Олег хитрил. Выступать он не собирался, но дружину собрал в кулак, ибо смотрел за ним Епифаний во все глаза.

Между тем Мамай пришел в Сарай. Тут же в Троицу к Сергию пошло известие от отца Сильвестра, а вслед тайными тропами к постам сакмагонов поскакали гонцы сообщить, что Мамай к походу не готов и на Русь идти не собирается.

Дмитрий на Пьяне собрал совет воевод и князей. Стоять ли пешей рати на Пьяне? Кормить войско здесь трудно, выйти на Оку, если Мамай двинется через рязанскую землю, долго.

Вопросы поставлены, потекли рассуждения,  но все князья сходились на одном: московскую рать можно отводить, а на Перевозе останутся конные дружины.

Дмитрий слушал и молчал. Долго еще ломать княжью и боярскую спесь, не по делу говорят, им желательно отвести Боброка, тяжко подручным единовластие. Если победа, то вот она, без великого князя; ежели никто не придет, то свободнее будет меды пить без княжьего огляда.

Приговорили!

Дмитрий увел пешие полки и стрелков. За старшего меж князьями на Пьяне остался князь суздальский Дмитрий Константинович.

Дмитрий ускакал в Москву, Боброк из Переяславля поскакал на Устюжну поглядеть, как кузнецы готовят оружие к великой битве и что слыхать о тюфенгах, что отданы для образца устюжским кузнецам.

И то правда, утомились князья, бояре и вольные гридни, княжьи дружинники, от тяжкой длани московского князя и от строгого догляда Боброка. И чаши меда не выпить.

Игнат Огородник доставлял хмельные меды в малых объемах, только губы осушить. И без Игната нашлись люди оборотистые. Везли торговые людишки бочками мед на Перевоз из Курмыша, из Новгорода Нижнего, разве дождешься такого сбыта и такой цены? Воинов мучила жажда.

В стане гульба, медовые чаши ходят по кругу, бочки осушаются сотнями, с подвозом нижегородцы не поспевают. А из леса, что на мордовской стороне, глядят на гульбище невидимые глаза. Арапша завел своих всадников в лесные края, ждет. Мордовского князя послал в русский стан сказать, что нет здесь Орды, что Орда уходит на Волчьи Воды к Дону.

И стронулись конные дружины. Пьяному море по колено, а броды на Перевозе разве препятствие?

Перешли конные дружины через Пьяну и потекли грабить мордовскую землю. Везде мед, везде пиво, гуляй вволю! Двигалось войско степью, выйдя из мордовских лесов, развернулось левым своим боком к лесным мордовским чащам. Куда шли — не знали, против кого — не ведали. Арапша закинул две тысячи всадников наперед русскому войску, три тысячи выстроил для удара во фланг, тысячу всадников послал к Перевозу в засаду, тысячу оставил при себе.

Русское войско растянулось по жаркой степной дороге. Ратники перемешались с обозом, в обозе — мед, пиво. Изнывали от жары, иные и рубахи поснимали. Станом стали у небольшой речки, толком никто не знал, как она и зовется. Мордовин, что пас на ее луговине овец, назвал Шипарой. Расседлали коней, выставили дозорных, да пьяного дозорного разве не сморит жара? Дремали...

На всхолмье выскочили всадники, что были посланы зайти наперерез русскому войску. Завидев ордынцев, русские заметались. Через мгновение все, кто успел повскакать на коней, мчались прочь. Арапша ударил в правый бок убегающим. Секли стрелами, обезноживали коней, разили незащищенное тело, били, топили русских воинов в Пьяне.

Арапша трубил победу на костях на Перевозе, наутро двинулся к Новгороду Нижнему. Дмитрий Константинович, не умея собрать рассеянные дружины, помчался в Суздаль.

Арапша ворвался в пустой город, ограбил, зажег и исчез в Засурье. Сергий слал князю благословение ударить на зело свирепого царевича, писал, что Владимир и Суздаль под угрозой. Московские воеводы шумели: надобно, дескать, двинуть стрельцов и пешую рать из Переяславля под Новгород Нижний.

— Дважды волк в одно место за дичью не ходит! — приговорил Дмитрий.— Пешую рать вести к Коломне, а стрелкам идти рысью.

В Переяславле рязанском метался в гневе Епифаний Коряев, торопил Олега походом на Коломну.

— Где послы ордынские? — отвечал Олег.— Без них не тронусь!

Лесными звериными тропами, не спеша, бесшумно крались всадники Арапши. Искали нехоженые броды на реках, лишь бы не встретить на пути ни одного руса. Переправились через Мокшу, через Цну, через Пару, обошли лесом пронские земли и нагрянули на Переяславль негаданно, ни один сигнальный дым не очертил их путь. Утром, в рассеивающемся тумане, стражи увидели со стен, как обтекает город незнаемое войско.

Набат обрушился на город, остановил горожан: кого на торге, кого посреди улицы, кого посреди дела. Князь Олег выскочил из терема. Сбегались дружинники, скакали по улицам бояре. Епифаний Коряев не спешил. Облачился не по-летнему в шубу, приладил на голову горлатную шапку, вывесил на золотой цепочке золотую дощечку — пайзцу — поверх шубы. Перекрестился. Свершилось! Ни минуты не сомневался, что пришло ордынское войско за княжьей дружиной идти на Коломну.

Князь Олег смотрел со стены, как ордынцы обтекали город. Запылали посады, черный удушливый дым плыл на город. Нет, это не ордынские послы.

Не стал ждать тех бояр, что опаздывали, не вспомнил и об Епифаний Коряеве, велел распахнуть ворота и ударить во главе трехсот всадников на ордынцев, прорвать и бежать.

Арапша понял, что уходит из города князь. Хлестнул нагайкой аргамака и поскакал вслед, прилаживая стрелу к тетиве саадака. Прорубились русы, скачут в лес. Арапша вскинул лук и пустил стрелу во всадника на породистом скакуне. Олег успел надеть кольчугу и шелом, но не опускал прилбицы, не успел нацепить зерцало. Первая стрела Арапши разрезала ему острым наконечником щеку. Кровь залила левый глаз. Князь пригнулся к шее коня, конь мчался наметом. Вторая стрела ужалила его в спину. Будь не столь быстрым конь, не ушел бы от смертельного удара.

Арапша пустил своего аргамака вслед Олегу. Целился в зад коня, да неровный скачок аргамака подбросил Арапшу в то мгновение, когда спустил тетиву. Стрела пошла выше и пронзила Олегу шею между шлемом и кольчугой.

Из трехсот гридней вырвалось лишь полсотни, влетели в лес, мчались по лесу за князем, у князя из шеи торчала стрела...

В город втекли ордынцы, арканили переяславцев, хватали женщин, волокли из домов, что под руку попадало. Епифаний выставил пайцзу. Золотая дощечка сохранила ему жизнь, а вот коня отняли, шубу содрали, сорвали и горлатную шапку. Ордынец зацепил его арканом и поволок к Арапше. Видывал Епифаний заяицкого царевича у Мамая. Невысок росточком, даже и невелик, кривоног и худ, глазки темные, как холодные черные угли. По-русски не умел молвить слова.