Пионеры Вселенной - Герман Нагаев

– Больше ничего. Правда, подружился с рабочими, и они мне обещают сделать небольшой тигель и форсунную печку. Хочу научиться плавить легкие металлы и в расплавленном виде сжигать их как топливо.

– Значит, ты не оставил свою мысль об использовании крыльев ракеты, как дополнительного топлива?

– Да, эта мысль меня не оставляет. Но для утверждения ее нужны доказательства.

– Я рад, Фридрих, что ты упорно работаешь, думаешь над своей идеей.

– Иначе ничего не достигнешь… А чем занят Циолковский? Ты был у него в Калуге?

– Был. Он по-прежнему увлечен дирижаблями. Ездил в позапрошлом году в Петербург, возил свои модели, но, кажется, опять не встретил поддержки.

– Подожди, подожди, Андрюша, – поднялся Цандер. – Я, разбирая корзину с книгами, нашел старый журнал «Природа и люди», там пишут о его дирижаблях… Да вот этот журнал. Сейчас… Тут даже снимок с моделей помещен…

Цандер стал листать.

– Вот, нашел… Тут вначале о Ползунове… А вот и о нем. Слушай: «… Вероятно, лет через сто вспомнят и другого нашего соотечественника, живущего в данный момент между нами и тщетно старающегося заинтересовать современников своей идеей дирижабля с жесткой оболочкой из волнистого железа».

– Раньше он предлагал другие металлы, – поправил Стрешнев, – медь или алюминий.

– Не в этом суть, Андрюша. Речь идет об отношении к изобретателю. Послушай, что пишется дальше:

«… Немцы собрали для Цеппелина миллионы, а мы не можем дать г. Циолковскому каких-нибудь двухсот тысяч. Между тем аэронавты последнего много практичнее цеппелиновских дирижаблей».

– А, что ты скажешь? Это же крик души! Это касается каждого из нас.

– Да, Фридрих, ты прав. Россия расшаркивается перед Западом, а своих талантов не видит… Может быть, ее война научит чему-нибудь?

– Я уверен, что война скажется на развитии техники, особенно военной. Но изменится ли отношение к изобретателям – не знаю. Думаю, что нам, осененным мирными идеями, нужно приготовиться к жесточайшей борьбе.

– А может быть, война внесет коррективы в государственное устройство? – шепотом спросил Стрешнев. – У нас на заводе открыто говорят о распутинщине, о разложении самодержавия.

– Мы можем об этом лишь гадать. Поживем – увидим. Главное, чтоб кончилась война. А второе – чтоб мы не охладели к нашим идеям.

– Ты прав, Фридрих, надо жить, гореть идеями!

– Да, гореть! И тогда мы обязательно, обязательно полетим на Марс!

Глава шестая

1

«28 февраля 1917 года. Тушино.

Милая, милая Марта! Вот уже полтора года и 12 дней, как я не вижу тебя! Это жестокая война исковеркала всю нашу жизнь. Ужасно!.. А если подумать о миллионах убитых, изуродованных, контуженных – становится жутко… Мы – слава богу! – живы и целы!.. Это должно нас утешать и обнадеживать… А что с Янисом, Паулем, моими братьями? Если они живы, то ведь им стократ тяжелей… Мы должны верить друг в друга и тогда сумеем преодолеть и пережить невзгоды.

Я стараюсь занять себя так, чтобы не оставалось времени для тоски. Дни провожу на заводе, а вечера – за книгами и расчетами. Опять возобновил вычисление траекторий полета межпланетных кораблей на Марс и Венеру. Дело невероятно трудное, потому что приходится учитывать силу притяжения Солнца и влияние на полет кораблей гравитационных полей близлежащих планет; вращательное движение планет и многое другое. Однако за этим занятием я отдыхаю. Практической работой над ракетой здесь, на заводе, заниматься невозможно. Это никому не нужно. Администрация не даст ни помещения, ни средств.

Единственное, что мне удалось сделать за последний год, – это «невесомая» оранжерея. У себя дома, в обыкновенных глиняных горшочках, наполненных вместо земли толченым древесным углем, я вырастил некоторые овощи и плоды. Этим я доказал возможность выращивания свежих овощей для питания аэронавтов, непосредственно на межпланетных кораблях…

Еще делал опыты по расплавлению в тигле легких металлов и сжиганию их, как топлива для ракеты. Но все эти опыты так далеки от главной задачи, что о них даже стыдно писать… А главным – строительством межпланетной ракеты – сейчас никого нельзя заинтересовать. Все поглощены войной. Заводы и фабрики работают на войну! Вот если бы я предложил строить боевые ракеты, способные поражать вражеские укрепления или промышленные центры, – тогда другое дело! Тогда бы нашлись и деньги и материалы! Может быть, кто-то на Западе уже выдвинул такую идею и, возможно, работает над созданием мощных боевых ракет. Бог с ними. Я буду трудиться только на благо человечества, для его процветания, а не для его уничтожения…

Милая! Тебя, наверное, утомляют мои длинные письма, наполненные несбыточными прожектами и фантастическими мечтами? Но мне они, право, скрашивают теперешнюю реальную жизнь!

У нас стало очень плохо с продовольствием – рабочие семьи голодают. В Москве вспыхнули забастовки. Завод работает с перебоями из-за нехватки топлива и сырья. Возможно, скоро и совсем остановится… А когда кончится война – никто не знает…»

За окном, в морозной тьме взвизгнули полозья кованых сапок, щелкнула щеколда калитки и заскрипели ворота.

«Хозяин приехал», – догадался Цандер и встал, чтоб пройтись, согреться. Было слышно, как хозяин сбросил на крыльце хомут и седелку, побил заснеженными валенками о порог и вошел в дом.

Он долго кряхтел, разматывая длинный кушак, потом снял тяжелый, синего сукна чепан и, бросив его на сундук, подошел к комнате Цандера, негромко постучал согнутым пальцем.

– Не спите, Фридрих Артурович?

– Не сплю, заходите, Иван Назарыч.

Хозяин, тяжело ступая, вошел и, обирая сосульки с бороды в широкую ладонь, присел на стул.

– Ну и дела творятся, Фридрих Артурович… Я чуть рысака не загнал, торопимшись.

– А что случилось, Иван Назарыч?

– Часов около восьми на Тверской ко мне сел господин и приказал гнать к Николаевскому вокзалу – спешил к поезду.

– Так что же?

– Сказал, будто в Петербурге революция, власть захватил народ… До царя добираются…

– Что вы? Это удивительная новость! Но как же не знают в Москве?

– Об этом я не скажу, может, кто и знает… А вот беспокоит меня, Фридрих Артурович, как же теперь, если у кого капиталы в банках?

– Вы беспокоитесь? Разве у вас большой капитал?

– Какое! Сыну на домишко скопил самую малость…

– Этот капитал не пропадет, Иван Назарыч… А вот у кого фабрики, заводы, именья – те могут пострадать.

– Их распушить и надоть, чтобы не грабили простой народ… – Запальчиво крикнул хозяин и осекся. – А у меня, примерно, лошадей не отберут?

– Нет, не должны…

– Ишь, революция… Важно! – поглаживая бороду, продолжал хозяин. – Если будет послабление простому народу – революции спасибо! А что царя спихнуть собираются – это хорошо! Туда ему и дорога, царю-то… Совсем никудышным стал…

2

Цандер вскочил, разбуженный выстрелами. За окном было темно и пустынно. Стреляли где-то около станции. Он накинул плед, прислушался: хозяева тоже проснулись, но не зажигали огня, выжидали…

Мимо проскакали всадники. Промчались двое саней, и стало тихо… Цандер закрыл глаза и неожиданно задремал…

Проснулся, когда совсем рассвело. Почудилось, что кто-то стучал в дверь. Стук повторился.

– Кто тут? – глухо спросил он.

– Это я, Фридрих Артурович, – бойко заговорил хозяин, – решил разбудить, может, вам на завод надо?

– Спасибо, Иван Назарыч, а что происходит?

– Ночью на станции взбунтовался воинский эшелон: солдаты убили коменданта и жандармского офицера. А утром арестовали земского начальника и пристава. Сейчас митинг.

– Спасибо! Я сейчас выйду…

Цандер быстро оделся и, не завтракая, поспешил на завод.

Там шел митинг. Рабочие, служащие, солдаты, многие с красными бантиками в петлицах, толпились у высокого крыльца конторы, где выступали ораторы.

Цандер, стоявший далеко, улавливал лишь отдельные слова: «Свобода», «Равенство», «Братство», «Долой царя!», «Долой войну!»

Он вернулся домой к обеду, в приподнятом настроении, с красной ленточкой в петлице пальто…

На другой день Иван Назарович отвез Цандера в Москву. Разыскав Стрешнева, Цандер вместе с ним ходил по улицам в ликующей толпе, что-то кричал и, опьяненный всеобщим радостным возбуждением, пел «Марсельезу»…

Вечером стало известно, что царь отрекся от престола, что власть перешла в руки Временного правительства.

Опять ликующие толпы на улицах, опять будоражащие песни и звонкий девичий смех. Ночевал он у Стрешнева. Много говорили. Много спорили. Вернулся домой полный радужных надежд. Он был уверен, что на днях Россия выйдет из войны и вернется к мирной свободной жизни.

Даже металл, раскаленный добела, – остывает. Так и людские страсти…

После бесчисленных митингов, собраний с выборами в Советы; демонстраций с красными флагами и песнями, люди опять пришли на завод и стали работать. Правда, уже не двенадцать часов, как прежде, а только восемь. Заметно изменилось отношение администрации. Понимая, что с революцией шутить опасно, администрация заигрывала с рабочими: мастера стали предельно вежливы. Однако очереди за хлебом не прекратились. Рабочие по-прежнему жили впроголодь: цены на рынке росли изо дня в день…