Спрут - Фрэнк Норрис

Она рвалась в дом, но Магнус не пустил.

- К нему покамест нельзя. Посиди в другой комнате. Гарнетт, позаботьтесь о ней.

Однако остановить миссис Деррик оказалось невозможно. Оттолкнув мужа, она прорвалась сквозь толпу людей, окружавших ее сына, упала рядом с ним на колени и заплакала, охваченная ужасом и беспредельной жалостью.

Хэррен лежал на полу, вытянувшись во весь рост, под голову была подсунута подушка, грудь прикрыта пиджаком. Одна штанина была насквозь пропитана кровью. Глазные яблоки, видневшиеся из-под полуопущенных век, регулярно подергивались, словно их приводил в движение какой-то механизм. В лице не было ни кровинки, так что золотистые волосы казались темно-русыми, рот был открыт, и это из него вырывалось то натужное, хриплое, прерывистое дыхание, а в груди что-то булькало и клокотало.

- Хэрри, о Хэрри! - простонала миссис Деррик, схватив сына за руку.

Доктор покачал головой.

- Он в беспамятстве, миссис Деррик…

- Куда его… где…

- Прострелены легкие.

- Будет он жить? Скажите мне правду.

- Я не могу этого сказать, миссис Деррик.

Она стала терять сознание, и старый Гарнетт, с трудом удерживая ее на ногах, помог ей выйти в соседнюю комнату - спальню Минны Хувен. Ошеломленная, оцепеневшая от страха, миссис Деррик села на кровать и, покачиваясь взад и вперед, начала бормотать:

- Хэрри, Хэрри, мальчик мой дорогой, милый мой!

Пресли то выходил, то входил в залу, выполняя разные поручения, стараясь помочь чем мог. Он с трудом держался на ногах, пытался и никак не мог унять нервный озноб.

Оставшиеся в живых члены Союза и полицейские - воюющие между собой защитники интересов народа и интересов железной дороги, перемешались, забыв про вражду. Пресли помог доктору прикрыть тело Кристиена. Берман и Рагглс держали тазы с водой, пока перевязывали Остермана. Происшедшее трагическое событие вызывало у всех ужас, не дававший думать ни о чем другом. Еще час назад заклятые враги, они теперь думали лишь о том, как бы помочь тем, кого ранили в своей безумной злобе. Шериф, решив, что сегодня не время приводить в исполнение судебный приказ, уехал в Сан-Франциско.

Тела убитых были перенесены с дороги в дом. Труп Энникстера положили на кровать; трупы Дэбни и Хувена - у одного была прострелена голова, другому пуля попала в горло - положили рядом и накрыли скатертью. На полу расчистили место для раненых. Каттер с Рагглсом уехали в Гвадалахару за тамошним доктором, а также чтобы позвонить по телефону в Боннвиль и вызвать докторов еще и оттуда.

За все время после перестрелки Остерман ни разу не терял сознания. Он лежал на полу, обнаженный по пояс; крепкие бинты стягивали ему живот и плечо; глаза были полузакрыты. Из Боннвиля должка была приехать подвода, чтобы отвезти его домой, и ухаживавший за ним Пресли видел, что он испытывает невыносимые страдания.

Но этот позер, шут, балагур, к которому никто не относился серьезно, показал себя в эту страшную минуту с совершенно неожиданной стороны. Когда наконец приехал доктор и подошел к нему, Остерман в первый раз открыл глаза.

- Я обожду,- сказал он.- Займитесь сперва Хэрреном…

А когда пришла его очередь и доктор начал зондировать рану, нащупывая пулю, он схватил руку Пресли и, по мере того, как зонд входил в рану, сжимал ее, обливаясь потом, все крепче и крепче. Его дыхание участилось; лицо клоуна с выдающимися скулами, огромная лысина и оттопыренные уши становились все бледнее и бледнее, губы плотно сжались, но он не издал ни одного стона.

Когда первая, самая страшная боль немного утихла и он нашел в себе силы заговорить, первое, что он спросил, было:

- Есть еще тяжело раненные?

Пресли, принеся ведро воды для доктора, задержался у двери и увидел, что несколько мужчин, стоявших по ту сторону канала, сошли с дороги и стали осторожно пробираться в глубь пшеничного поля. Заинтересовавшись, он спросил подошедшего Каттера, куда это они направились?

- Ищут Дилани,- отвечал Каттер.- Говорят, он уполз в пшеницу после того, как его ранили. Они решили, что надо искать.

Пресли совершенно забыл об этом мерзавце, у него сохранилось лишь смутное воспоминание, что тот свалился с лошади в самом начале перестрелки. Охваченный желанием узнать, что случилось с Дилани, он догнал мужчин, отправившихся на поиски.

- Вы, ребята, поосторожней,- сказал один молодой парень,- с ним шутки плохи. Он, если еще жив, может вообразить, что мы его хотим прикончить, и начнет палить.

- Вряд ли он на это способен,- сказал другой.- Ты только посмотри на пшеницу.

- Бог ты мой! Кровь из него хлестала, как из зарезанного кабана.

- Вон его шляпа! - воскликнул вдруг тот, что шел впереди.- Он где-нибудь недалеко. Давайте покричим.

Они крикнули несколько раз, но ответа не получили и стали осторожно пробираться дальше. Вдруг передние остановились, да так неожиданно, что задние налетели на них. Кто-то воскликнул:

- Вот он!

- Господи! И впрямь он!

- Бедняга, вот же бедняга!

Ковбой лежал на спине в густой пшенице, подогнув ноги, глаза его были широко раскрыты, губы темны. В руке он крепко сжимал револьвер с пустой обоймой.

Искавшие его люди - в большинстве своем батраки с соседних ферм и молодые парни из Гвадалахары - невольно попятились. Один наконец рискнул подойти ближе и заглянул в лицо.

- Мертвый? - спросил кто-то из державшихся поодаль.

- Кто его знает.

- А ты пощупай сердце.

- Вот еще! Не хочу!

- Струсил?

- Просто не хочу к нему притрагиваться. Примета дурная. Ты пощупай…

- По сердцу не всегда узнаешь…

- А как еще узнать? Эх вы, трусы! Пустите меня! Сейчас я скажу.

Наступило долгое молчание; смельчак приблизился и, нагнувшись, положил руку на грудь Дилани.

- Ну как?

- Просто не знаю. То будто бьется, то нет. Я сам еще никогда не видел покойников.

- Вообще-то, по сердцу определить трудно.

- Да чего тут долго разговаривать? Мертвый или живой - все одно, давайте снесем его в дом.

Несколько человек бросились назад на дорогу, где валялись доски от разобранного моста. Из этих досок они смастерили носилки и, прикрыв тело своими куртками, понесли его к дороге. Доктор, осмотрев тело, объявил, что ковбой умер с полчаса назад.

- Ну что, говорил я тебе? - воскликнул один из парней.

- А я разве говорил, что он жив? - возразил другой.- Я говорил только, что не всегда можно в точности определить, бьется сердце или нет.

Но вдруг толпа заволновалась. Подъехала телега, в которой сидели миссис Хувен, Минна и маленькая Хильда.

- Ой, люди добрые! - вскричала миссис Хувен, испуганно вглядываясь в лица стоявших вокруг людей.- Что слючилось? Эти… разбойники… они убили мой муж?

Она соскочила с телеги, следом сошла Минна, обнимавшая Хильду за плечи. Толпа подалась назад, молчаливо уступая дорогу и не отводя от них глаз.

- Ах, что же слючилось, что слючилось? - причитала миссис Хувен, проталкиваясь сквозь толпу, вытянув вперед руки с растопыренными пальцами.- Ах, Хувен, мой муж, что с тобой есть?

Она вбежала в дом. Тело Хувена уже перенесли в спальню, и миссис Хувен с Минной, которая следовала за ней по пятам, инстинктивно бросились туда. Толпившиеся в зале люди безмолвно расступились перед ними. Вбежав в спальню, они заперли за собой дверь, и до конца ужасного дня никто из тех, кто находился в этой обители смерти, не видел их и не слышал их голосов. Среди главных действующих лиц разыгравшейся здесь трагедии они оказались наименее заметными, меньше всех претендовали на внимание остальных. На время о них совсем забыли.

К дому Хувена стеклось огромное количество людей. Они приехали из Боннвиля, из Гвадалахары, пришли с окрестных ферм; сюда же ринулись тысячи участников утренней облавы; мужчины и женщины, молодые парни и девушки, батраки, горожане, фермеры, железнодорожные служащие, испанцы, мексиканцы, португальцы. Пресли, возвращавшемуся после поисков тела Дилани, с трудом удалось пробиться к дому.

Глухой, неясный ропот катился по толпе. В нем пока что не звучали ни угроза, ни гнев, только растерянность, смятение: так встречают люди известие о трагедии, постигшей многих. Полностью еще никто не осознал происшедшего. Основной реакцией было любопытство. Каждому хотелось увидеть, что случилось, а нет, так услышать или, по крайней мере, протиснуться поближе к месту происшествия. Дорога в обе стороны от дома была на четверть мили забита народом. Люди становились на нижние перекладины увитых колючей проволокой изгородей, чтобы смотреть поверх голов передних, на сиденье экипажей, бричек и фургонов; иные даже вскакивали на спины оседланных лошадей. Они теснились, напирали друг на друга, проталкивались поближе к дому, сами не зная зачем, и снова откатывались назад.

Добравшись, наконец, до ворот, Пресли увидел стоящую перед ними линейку. Между воротами и крыльцом, оттеснив толпу, расчистили проход. Из дома вышли несколько человек, среди них Гарнетт и Геттингс; на руках они бережно несли старика Бродерсона. Доктор без шляпы и без пиджака шел рядом, щурясь от солнца, и повторял на каждом шагу: