Скопа Московская - Борис Владимирович Сапожников

и скажу так, плохи наши дела. Братец Дмитрий царю в уши натурально яд льёт, а тот уже верит. Всё, что не скажешь, на свой лад выворачивает. Что Жигимонта не добил под Смоленском да перемирие с ним заключил, в его устах прямо-таки предательство. Людей нового строя называет войском Михаила, с которым тот на Москву пойдёт, потому как они одному ему преданы. Христиана Сомме, который из Царёва Займища на Родину поехал, едва не посланником от Михаила к твоему королю выводит. Попытку захватить Жигимонта вывернул так, что Михаил с ляшских королём сговориться хотел. Чего только не городит братец Дмитрий, а царь верит ему.

— Но почему? — удивился Делагарди, которому при всём его спокойном нраве, было сложно выдерживать тихий тон разговора, настолько его переполняли эмоции. — Почему верит?

Говорить правильно в таком состоянии духа было сложно, потому Якоб Понтуссон старался произносить только отдельные слова, так было проще.

— Трон под братом Василием шатается, — заявил князь Иван. — Победы есть, а врагов меньше не становится. Жигимонт на Калугу идёт, и что у него там с воровским царьком за дела — бог весть. Царь не доверяет Михаилу, что бы я ему ни говорил, он верит Дмитрию, потому что тот всегда рядом. Царь уже с Крым-Гиреями сговориться готов, чтобы ударили на калужского вора, лишь бы не трогать войско князя Михаила. Оставит его якобы в резерве, а после вовсе распустит по домам, лишь бы лишить Михаила преданных воевод и войска.

— Но это, — опешил Делагарди, — это же смерть…

— Да как сказать, — пожал плечами князь Иван, — у нас не зря говорят, с кем хан, тот и пан. Крымцы могут побить калужских казаков.

— Но с гусары не справятся никогда, — решительно заявил Делагарди. — Гусары слишком великий сила для них.

— Что есть, то есть, — согласился князь Иван, — да только царь хочет побыстрее разбить калужских воров, пока те не спелись с Жигимонтом.

— Но как такое возможно? — не понял Делагарди. — В Калуге сидит bedragare,[1] который не будет служить польский король.

— Так не вечно ж ему быть, — пожал плечами князь Иван. — Гришка-вор, что первым на престол самозван влез, недолго просидел на нём, аккурат до своей свадьбы. Второй тоже может вот так сгинуть, когда войско жигимонтово к Калуге подступит. А царица при воре всё та же ляшка, она-то своему королю в ноги и кинется, мол, защити, государь, честную вдовицу. Вот и пойдёт Жигимонт на Москву по её приглашению. Политика. Да здесь, Якоб, неладно всё. Брата Василия боярским царём кличут, а бояре-то за спиной сговариваются с Жигимонтом, чтобы пригласить на престол сына его Владислава-королевича. Тоже повод вести на Москву войско, коли оттуда приглашают.

— Михаэль был прав, — скорее самому себе произнёс Делагарди. — Нужно сделать так, чтобы царь приехал в Можайск. Быть может, при личной встрече Михаэль сумеет переубедить его.

— Вот только царь Василий и из Кремля-то редко выбирается, — вздохнул князь Иван, — не говоря уж о том, чтобы Москву покидать.

— Parad, — вдруг произнёс Делагарди, — нужен parad. У вас же есть такая традиция, так?

— Парад? — теперь пришла очередь князя Ивана не понимать собеседника.

— Ну, — прищёлкнул пальцами Делагарди, — когда царь приезжает и осматривает войска. На пригодность. Мне Михаэль говорил. Раньше каждый год они были.

— Смотр, — понял, наконец, что имеет в виду свей, князь Иван, — царёв смотр войску. А ведь дельная мысль, Якоб Понтуссович, — развеселился он, — осталось только самого царя убедить, что он должен его в Можайске устроить. Ну да это моя забота теперь, Якоб Понтуссович, а ты езжай к Михаилу и расскажи ему обо всём. Я же здесь сделаю всё, что смогу.

Делагарди и в самом деле не задержался ни на дворе у князя Скопина, выйдя из-за стола, как только просидел приличное время, ни в Москве. Вечером того же дня вместе с офицерами, которые тоже отобедали в гостях у родительницы князя, только не за большим столом, он покинул столицу и поспешил к Можайску, где уже собиралось войско.

[1] Самозванец (шведск.)

* * *

Калужский царёк любил одну лишь охоту на зайцев. Поднимать не то что медведя, а даже благородного оленя или могучего сохатого он не хотел — попросту боялся, ведь в такой охоте и убить могут. Зверь-то опасный. Хуже только кабаны — с этими он никогда не имел дела и начинать не спешил, хотя многие из его бояр частенько ездили охотиться на этих могучих и, главное, непредсказуемых зверей. А вот зайцы — другое дело. Можно и удаль показать, меткость опять же, умение в седле держаться, и опасности нет никакой. Разве что с седла свалишься да шею свернёшь. Но оно ведь и со своего крыльца так упасть можно. Как ни боязлив был царёк, а в седле держался не хуже казаков и поляков, да и из лука стрелять был горазд прямо как татарин или природный русский дворянин.

Сидеть в палатах сил у него не было, и наследующий день после сретения иконы Владимирской Божьей матери, отстояв долгую праздничную службу, он с самого утра умчался охотиться. Сперва просто нёсся берегом Оки в окружении своих татар, вернейших телохранителей, не думая ни о чём. Просто наслаждался простором вне тесных стен Калуги и царёвых палат, откуда его не особо часто выпускали. Но после решил-таки пострелять беляков, и свернул к Калужскому бору. Древнему и жутковато мрачному лесному массиву, начинавшемуся едва ли не сразу за городскими стенами. Но как бы ни мрачен был тот бор, а зайца-беляка там можно было встретить и в конце августа. Тем более что бил его царёк не ради шкурки и мяса, но лишь для забавы.

Теперь пошли тише, чтобы не пугать зайцев, у всех луки наготове и стрелы на тетиве, однако ни один из татар не стал бы стрелять в беляка прежде, чем царёк прикончит хоть одного зверька. Лют был нравом царёк, когда силу свою чуял, а никто среди татар не смел бы на него руку поднять — слишком справно платит царёк. Вот и приходилось терпеть, куда денешься. Служба-то непыльная и считай без риска, чего бы и не потерпеть крики да пару зуботычин. От своего мурзы-то порой и посильнее прилетало.

Вот только первую стрелу пустил вовсе не царёк, и не один из татар, в азарте охоты позабывший о её первом правиле. И угодила та стрела не в землю, не в дерево и даже не в зайца, не было рядом беляков вовсе. Угодила она прямо в грудь царьку. Тот