Последнее правило - Джоди Пиколт

Он улыбается и качает головой. Тео так похож на отца — я всю жизнь слышал это от мамы, но сейчас вижу, что отец во многом напоминает меня самого. То, как он втягивает голову в плечи, прежде чем начать говорить. То, как барабанит пальцами по ноге.

— Я хотел извиниться перед тобой, Джейкоб, — говорит он. — Есть люди — такие, как твоя мама, — которые никогда не сдаются. Я не из таких. Это не оправдание, а констатация факта. Я хорошо знаю себя, и тогда знал и понимал: с этой ситуацией мне не справиться.

— Под «этой ситуацией» ты имеешь в виду меня? — уточняю я.

Он колеблется, потом кивает.

— Я, в отличие от мамы, мало знаю о синдроме Аспергера. Но, думаю, в каждом человеке скрыто нечто, что не дает нам общаться с людьми, даже когда мы очень этого хотим.

Мне нравится сама идея: синдром Аспергера — сродни «приправе», что добавляют к человеку, и, несмотря на то что во мне «приправа» более концентрированная, если разобраться, то у каждого можно найти черты синдрома.

Я заставляю себя взглянуть отцу в глаза.

— Ты знаешь, что яблоки подвергаются коррозии? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он, и его голос становится мягче. — Не знал.

Помимо фактов о яблоках, я составил еще список вопросов, которые задам отцу, когда представится шанс:

1. Если бы не я, он бы остался?

2. Он когда-нибудь жалел о том, что ушел?

3. Мы могли бы когда-нибудь стать друзьями?

4. Если я пообещаю исправиться, он подумает над тем, чтобы вернуться?

Стоит отметить, что мы, пока сидели в моей спальне, успели обсудить яблоки, вчерашние свидетельские показания судмедэксперта, статью из журнала «Уаирд» о возросшем количестве детей с синдромом Аспергера в Силиконовой долине — результат преобладания в этой географической области генетической склонности к математике и точным наукам. Однако я пока не задал ни одного из перечисленных выше вопросов, которые написаны на листе бумаги и хранятся в глубине левого нижнего ящика моего письменного стола.

Мы все едем в суд на машине, которую отец взял напрокат. Она серебристого цвета и пахнет сосной. Я сижу на своем обычном месте, на заднем сиденье за водителем. Папа за рулем, мама рядом с ним, Тео рядом со мной. Пока мы едем, я смотрю на просветы между линиями электропередач на столбах: у концов они сужаются, а к середине расширяются, словно гигантское каноэ.

Мы в пяти минутах от здания суда, когда звонит мамин сотовый телефон. Она чуть не роняет его, прежде чем подносит к уху.

— У меня все в порядке, — отвечает она, но лицо ее становится пунцовым. — Встретимся на стоянке.

Наверное, я должен нервничать, но я радуюсь. Наконец настал день, когда Оливер скажет всем правду о том, что я сделал.

— Джейкоб, — говорит мама, — помнишь правила?

— Говорить будет Оливер, — бормочу я. — Передать ему записку, если будет необходим перерыв. Мама, я не тупой.

— Это как посмотреть, — вмешивается Тео.

Мама оборачивается назад. Зрачки у нее огромные и темные, на шее бьется пульс.

— Сегодня тебе будет намного тяжелее, — тихо говорит она. — Ты услышишь о себе то, что можешь посчитать глупостью. Даже неправдой. Но помни: Оливер знает, что делает.

— Джейкоб будет давать показания? — спрашивает отец.

Мама поворачивается к нему.

— А ты как думаешь?

— Господи боже, я только спросил!

— Знаешь, нельзя приехать к третьему действию и рассчитывать на то, что я буду пересказывать, что было в предыдущих, — отрезает она, и в машине, словно отравляющий газ, повисает тишина.

Я начинаю себе под нос нашептывать последовательность Фибоначчи, чтобы успокоиться. Наверное, Тео тоже неловко, потому что он спрашивает:

— Мы что… уже приехали? — а потом истерически смеется, как будто рассказал по-настоящему смешную шутку.

Когда мы въезжаем на стоянку, Оливер уже стоит, прислонившись к своему автомобилю. У него старенький пикап, который, по его словам, больше пристало иметь кузнецу, а не адвокату. Но он до сих пор доставляет его из пункта А в пункт Б. Мы паркуемся с тыльной стороны здания суда, подальше от камер и фургончиков с телевизионщиками. Он смотрит, как мы подъезжаем, но, поскольку это не мамина машина, не понимает, что это приехали мы. Лишь когда мы останавливаемся и выбираемся из взятой напрокат машины, Оливер видит маму и с широкой улыбкой идет к нам.

И тут он замечает моего отца.

— Оливер, это мой бывший муж Генри, — представляет она.

— Шутишь? — Оливер смотрит на маму.

Отец протягивает для пожатия руку.

— Приятно познакомиться.

— М-да… Действительно. Приятно. — Оливер поворачивается ко мне. — Боже, ради всего святого, Эмма… Я не могу пустить его в зал суда в таком виде.

Я опускаю глаза. На мне коричневые вельветовые штаны и коричневая сорочка, коричневый твидовый блейзер и растягивающийся коричневый галстук, который повязал мне Тео.

— Сегодня четверг, он в пиджаке и галстуке, — сухо отвечает мама. — Сегодня утром мне было не до одежды.

Оливер поворачивается к моему отцу.

— Кого он вам напоминает?

— Водителя-посыльного? — делает предположение отец.

— Мне пришли в голову фашисты. — Оливер качает головой. — У нас нет времени возвращаться домой и переодеваться, мои вещи тебе малы… — Внезапно он замолкает и меряет отца взглядом. — Идите в туалет и поменяйтесь с ним рубашками.

— Но она белая, — замечаю я.

— Именно. Ты не должен напоминать современного серийного убийцу, Джейк.

Папа смотрит на маму.

— Вот видишь! А ты не рада, что я приехал, — говорит он.

Когда я впервые встретился с Джесс для занятий по социальной адаптации, так случилось, что я опасался за свою жизнь. В тот год английский мне преподавала миссис Уиклоу. Предмет был не очень-то занимательным, а у миссис Уиклоу, к несчастью, было лицо, напоминающее батат — вытянутое и узкое, на подбородке росли несколько волосинок, и она пользовалась оранжевым автозагаром. Но она всегда разрешала мне читать вслух, когда мы ставили пьесы, хотя иной раз я и сбивался. А когда я забыл принести тетрадь на экзамен «с открытой книжкой», она разрешила сдавать его в другой день. Однажды она заболела гриппом, а мальчик по имени Сойер Тригг (которого однажды отстранили от занятий за то, что он принес в школу таблетки с амфетамином и продавал их в столовой), не обращая внимания на учителя, которого прислали на замену, стал отрывать листья от паучника и приклеивать их жевательной резинкой к подбородку. Он подложил себе под рубашку скомканную бумагу и начал скакать по проходам между партами.

— Я миссис Уиклоу! — приговаривал он, и все смеялись.

Я тоже смеялся, только чтобы не выделяться из класса. Потому что учителей нужно уважать, даже если их нет в классе. Поэтому когда вернулась миссис Уиклоу, я рассказал ей о выходке Сойера, а она отвела его к директору. Позже в тот же день Сойер прижал меня к ящичку и сказал: «Я убью тебя, чертов Хант!»

Остаток дня я провел в панике, опасаясь, что он на самом деле может меня убить, — в чем я не сомневался. И когда в школу приехала Джесс, чтобы познакомиться со мной, в кармане у меня лежал нож, который я украл из столовой — лучшее, что я смог придумать за короткий срок, — на случай, если Сойер Тригг притаился в темном коридоре.

Она заверила, что все сказанное мною останется между нами и она ничего не скажет моей маме, если я захочу сохранить секрет. Мне понравилось ее предложение — похоже на слова лучшего друга, по крайней мере, так дружбу показывают по телевизору, — но я был слишком расстроен, чтобы ответить.

— Эй, Джейкоб! — окликнула Джесс, когда заметила, что я восьмой раз оглядываюсь через плечо. — Что-то случилось?

Вот тогда я и рассказал ей о миссис Уиклоу и Сойере Тригге.

Она покачала головой.

— Он тебя не убьет.

— Но он сказал…

— Таким способом он пытается показать, что злится на тебя за то, что ты наябедничал.

— Нельзя смеяться над учителями…

— Но ябедничать на одноклассников тоже не годится, — возразила Джесс. — Особенно если хочешь им понравиться. Миссис Уиклоу обязана быть с тобой добра — работа у нее такая. Но доверие одноклассников нужно заслужить. А здесь ты проиграл. — Она наклонилась ко мне. — Есть определенные правила, Джейкоб. Некоторые из них не подлежат сомнению: например, нельзя смеяться над учителями. Но остальные сродни секретам. Предполагается, что человек их знает, даже если о них ему никто не говорил.

Вот чего мне не понять никогда, так это неписаные правила, которые другие люди, похоже, улавливают интуитивно, как будто обладают неким социальным радаром — устройством, которое в моем мозгу отсутствует.

— Ты смеялся, когда Сойер передразнивал миссис Уиклоу?