Всё, всегда, везде. Как мы стали постмодернистами - Стюарт Джеффрис

согласно которому они как будто бы были на стороне восставших против Большого Брата. При этом Джобс не только блестяще намекнул, что главный бизнес-конкурент Apple, компания IBM, придерживается ценностей, более свойственных коммунистической тирании Советского Союза, чем свободолюбивым гражданам Америки, но и ненавязчиво приравнял в наших умах то, что станет частью самой изощренной технологии слежки, когда-либо применявшейся к людям, с революцией против тирании и в пользу свободы.

После окончания холодной войны ведущие предприниматели Кремниевой долины, понимая, что Новая экономика в целом и интернет в частности вызывают энтузиазм общественности, воспользовались этим, чтобы отстроиться от бизнесменов прошлого, показать, насколько они не похожи на них. Новое поколение одетых в повседневные вещи, якобы демократичных миллионеров, таких как Джобс, Гейтс, а также Коэн и Гринфилд, известные как Бен и Джерри, демонстрировали миру такие привлекательные черты, как харизма, визионерство, интуиция и навыки человеческой коммуникации, которые помогали в продвижении их товаров более молодой, модной и считающей себя более радикальной демографической части общества.

Но имел значение не только тот имидж, который эти компании транслировали своим потребителям. Внутри таких предприятий, как Apple, Microsoft, Ben & Jerry’s, а затем Facebook, Google и Twitter, совершалась еще одна революция. Боссы были или, по крайней мере, казались доступными. Они не носили галстуков и иногда могли прийти в офис в пляжных шлепанцах. Формальные атрибуты бюрократической власти (ключи от туалетов для руководителей и закрытые этажи, на которые допускались только вице-президенты и выше) были заменены демократичными креслами-мешками в зонах отдыха и возможностью пообщаться с вашим боссом за игрой в настольный футбол. В то время как потребителям затуманивают мозги, чтобы они поверили, что новые технологии освобождают, в то время как их персональные данные монетизируют для извлечения прибыли, сотрудников обманывают, заставляя верить, что они и их начальство равны, а бизнес их компании несет свет свободы и добра. Этот волшебный фокус отчасти удался по двум причинам: рабочие, особенно «белые воротнички», не чувствовали удовлетворения от работы на традиционно бюрократических предприятиях; и начиная с 1960-х годов поиск персональной аутентичности и самореализации стал если не императивным, то настоятельным требованием. Кремниевая долина, казалось, стирала грань между работой и игрой, уничтожала иерархию и обещала персональную творческую реализацию в масштабах, которые десятилетием ранее казались невозможными. Таким образом, новые технологические компании возглавили бизнесмены, подобные Джобсу, Гейтсу, Сундару Пичаи, Джеку Дорси, Шерил Сандберг и Марку Цукербергу, сочетавшие в себе предпринимательскую хватку и бизнес-творчество и внушавшие сотрудникам ощущение, будто их усилия могут быть их вкладом в визионерские проекты.

В результате бо́льшую часть населения Кремниевой долины можно рассматривать как секту, поклоняющуюся нерелигиозной теологии бизнес-свободы, согласно которой начальникам нет необходимости осуществлять авторитарный контроль за работниками, поскольку они искренне разделяют ценности своих боссов и сами мечтают стать визионерами. А поскольку менеджмент получал поощрение в форме опционов на акции своих компаний, он был заинтересован в минимизации затрат, так что рабочее время этих сотрудников — потенциальных будущих визионеров — увеличивалось, нагрузка возрастала, а это означало, что их реальная заработная плата падала. Опционы на акции не окупятся сами по себе; отсюда и перенос производства из Купертино в Чэнду, и эксплуатация китайских рабочих, даже несмотря на то, что руководители Новой экономики позиционировали себя как антиэлитаристы. Мы прошли сквозь зеркало, и всё стало наоборот. Теперь сам капитализм стал революционным.

Чтобы понять этот парадокс, стоит ознакомиться с одной из самых глубоких попыток анализа функционирования бизнеса в постмодернистскую, неолиберальную эпоху: с книгой Новый дух капитализма французских социологов Люка Болтански и Эв Кьяпелло, опубликованной в 1999 году. Убедительное предположение Болтански и Кьяпелло состоит в том, что капитализм черпает жизненную энергию из тех самых подрывных сил, которые нацелены на его уничтожение. Подобный анализ может объяснить, почему Стив Джобс в долгу перед такой контркультурной фигурой движения хиппи, как Стюарт Брэнд: без жизненной силы, извлеченной из контркультуры, новый капитализм не мог бы похвастаться таким отменным здоровьем.

Болтански и Кьяпелло рассматривают капитализм как вирус, которому было бы абсурдно приписывать моральные качества. Они описывают его как систему, которая движима «безграничной потребностью накопления капитала и использует для этого формально мирные средства»[540]. Для них капитализм является и всегда был абсурдной и аморальной в своей основе системой. При капитализме, писали они, «наемные работники <…> лишились права собственности на результат своего труда и не имеют возможности вести трудовую деятельность вне системы подчинения. Что касается самих капиталистов, то они включены в бесконечный и не знающий насыщения процесс, совершенно абстрактный и оторванный от нужд потребления, пусть даже речь идет о предметах роскоши»[541]. И наемных работников, и капиталистов необходимо убедить взять на себя утомительную роль в этой системе, добровольно войти в то, что социолог Макс Вебер назвал железной клеткой капитализма. Итак, что необходимо, так это оправдание этой системы — или того, что они называют «духом капитализма».

Они предполагают, что существовало три духа капитализма, каждый из которых требовался для поддержания его существования в соответствующую эпоху. Первым духом капитализма был тот, который Вебер описал в девятнадцатом веке и героем которого был буржуазный предприниматель, горящий прометеевским огнем, который рисковал, спекулировал и вводил новшества на работе, но дома отличался своей решимостью экономить, личной скупостью и строгой привязанностью к семье. В книге Протестантская этика и дух капитализма Вебер утверждал, что ценности упорного труда и прогресса считаются наделенными моральным и духовным значением, а отказ тратить деньги впустую означает, что значительная часть доходов капиталиста может быть реинвестирована в зарождающиеся предприятия.

Второй дух капитализма, как утверждают Болтански и Кьяпелло, существовал примерно с 1930 по 1960 год. Вместо героя-предпринимателя девятнадцатого века на этом этапе героем был директор крупной централизованной бюрократической корпорации. Во Франции, в частности, дух, поддерживавший капитализм в то время, включал в себя долгосрочное планирование и рациональную организацию, жесткую карьерную иерархию с понятной системой продвижения, самореализацию, подкрепленную уверенностью в гарантии рабочего места, и общую заинтересованность в удовлетворении желаний потребителей и преодолении нехватки товаров.

Но les évènements во Франции в 1968 году совершили обряд экзорцизма, изгнав этот второй дух капитализма. Во Франции в те годы два фронта критики капитализма — художественный, возглавляемый антибуржуазными философами, кинематографистами и другими подрывными фигурами культуры; и социальный, представленный профсоюзами, — объединились в массовом восстании против режима де Голля, который, как утверждали протестующие, удерживал деспотическую капиталистическую систему от краха. Студенческие восстания в Париже вызвали крупнейшую всеобщую забастовку в мировой истории. На мгновение капитализм выглядел так, как будто его взяли в клещи.

Новый дух капитализма начинается с выражения удивления и замешательства.