Комемадре - Роке Ларраки

и мы какое-то время разъясняем ему аргентинские мета форы, связанные с мясом.

— Мясо, бойня, смерть, — перечисляет Ледесма. — Мы начнем со смерти. Можно сказать, что, при всем многообразии видов опыта, смерть, будучи вещью чисто умозрительной, не является опытом. А то, что не является опытом, бесполезно для человека. Я понятно излагаю? Но сегодня мы подсветим загробный мир магниевой вспышкой и посмотрим, что она высветит. Кто-нибудь ведет запись?

Я показываю перьевую ручку и тетрадь, в которой запишу все, что будет происходить далее. По крайней мере, так мы договорились с Ледесмой на прошлой неделе. При этом я тайно решил, что моей настоящей задачей (ненависть) будет расширить границы отчета, определить, с какого момента начать запись, не забыть ни о Сильвии, ни об утках, ни о Менендес, вести подробную хронику, не ограничиваясь одной лишь фактологией. У меня еще будет время, чтобы отделить мой личный дневник от дневника эксперимента.

Мистер Алломби усаживает Сильвию в машину. Она сидит в окружении мужчин и с любопытством смотрит на нас.

— Итак, дорогуша, — обращается к ней Ледесма, — через несколько минут я дерну вот этот рычаг, видите? Вы почувствуете немного странное ощущение на уровне шеи. Вам нужно будет сохранять спокойствие, как когда доктор Кинтана делает вам укол.

— Доктор Кинтана никогда не делал мне уколы.

— Нет? — Ледесма смотрит на меня. — Как же так?

— Сильвию лечат ледяной ванной, — поясняю я.

— Ну что-то же вы должны были ей колоть?

Папини улыбается, от него разит лимоном, он вновь переживает свой звездный час. Почему он до сих пор не вставил себе зуб?

— Нет, у меня ни разу не было необходимости делать ей уколы.

— Вопрос необходимости, Кинтана, мы обсудим позднее, — произносит Ледесма, — но то, что вы никогда не делали ей уколы, выглядит подозрительно.

— Вы меня в чем-то обвиняете?

— Вы чувствуете себя обвиняемым, Кинтана?

— Вы — директор, и я никогда подвергну сомнению разумность вашего подхода к выбору персонала.

— У нас завидный штат.

— Именно.

— Разумеется.

Ледесма кладет свою руку на голову Сильвии. Он просит ее, говоря медленно и простыми словами, чтобы она, когда почувствует необычные ощущения в районе шеи, не переставала бы описывать свои чувства, то, что видит и слышит.

Если эксперимент будет удачным и голова Сильвии действительно заговорит, она точно скажет что-нибудь про мошек. Даже не терпится увидеть, какое замешательство вызовут ее слова, как все бросятся толковать их.

Сильвия кивает головой и отвечает, что согласна помочь, половинки крышки сходятся у нее на шее, и воцаряется тишина. Ледесма дергает за рычаг. То, что следует далее, контрастирует с нашими ожиданиями и страхами: голова отделяется от тела на удивление чисто. Нож летит так быстро, что Сильвия не чувствует боли. На ее лице отражается легкое беспокойство, глаза моргают, нос сморщен в ироничной гримасе, хотя, скорее всего, это происходит из-за резкой остановки дыхания. Так проходят первые секунды. Затем мы наблюдаем расширение зрачков и тремор подбородка.

Сильвия раскрывает рот и издает обезличенный звук, как автомат или музыкальная шкатулка. Это результат постоянного тока воздуха через голосовые связки.

— Да… — произносит голова. Зрачки сжимаются, и в следующее мгновение ее лицо становится безжизненным.

— Она сказала «да», — шепчет Папини.

— Мы забыли позвать священника, — произносит Хихена, вытирая лоб платком.

— Что «да»? — раздражается Ледесма. — Кто-то из вас задавал ей какой-нибудь вопрос?

— Может, это было не утвердительное «да», — Гуриан делает жест рукой, — а, скажем, междометие. — Он смотрит на мистера Алломби. — Как во фразе «Да ну его!».

— Не забывайте, что она была сумасшедшей, — добавляет Папини.

— В любом случае это — успех, — заявляет Ледесма. — Главное, она смогла что-то произнести.

— Именно это я и говорил перед экспериментом, — подытоживает Хихена.

Ночные гулянья за счет лечебницы. Ледесма запланировал катание на коньках в Ледовом дворце, единственном катке Латинской Америки, изысканный коктейль и закуски. Я вижу в списке гостей имя Менендес, единственной незамужней женщины, приглашенной провести с нами вечер, и даже догадываюсь кем.

Настало время отвоевать утраченные позиции. Отказ выпить чашечку кофе — несерьезное препятствие для влюбленного мужчины. Соперничество с мистером Алломби и Папини может оказаться полезным: когда у тебя есть враг, проще выработать стратегию.

Мой враг берет меня под локоть и приглашает прогуляться по дворцу. Окна зашторены, вокруг много людей. Официант предлагает нам выпить (откуда-то доносится живая музыка) и говорит, что, очень может быть, через пару лет главным танцем заведения станет танго. Мистер Алломби кривит лицо и заявляет, что, когда это произойдет, он будет ходить в другие заведения.

Я наблюдаю за Папини, который на коньках, рассекая прозрачный морозный воздух, стремительно и бесстрашно нарезает круги по льду. Такого Папини почти можно и полюбить.

Спрашиваю себя, наденет ли Менендес сегодня вечернее платье, которое я видел у нее в шкафу. Менендес, Менендес. Ее имя гулко рикошетит по моему телу и выстреливает подобно мячу, попав точно в рот мистера Алломби, который произносит его с благоговением. Он предлагает мне пройтись с ним по цокольному этажу и поговорить о ней.

Просторный этаж повторяет круглую форму здания. Но здесь нет ни кружащихся в танце робких девушек, ни оперных певцов, здесь обитает ручной труд, гордый рабочий класс, — все это очень практично с точки зрения организации пространства и весьма однозначно как отражение мира.

Мужчины, напоминающие своей суровостью мажордомов, бросают уголь в топку четырех судовых котлов. Тепло рождает грохот: вращаются металлические колеса, шестерни, шкивы (мистер Алломби говорит, что в машине легко угадываются человеческие черты, но для меня это только машина), грохот поднимается к потолку и отзывается внизу величественным эхо. Но тепло, поистине чудо, рождает и лед, который покрывает каток наверху. Парадокс огня и льда — отличная тема для беседы, но мы выпили еще и готовы для откровенного разговора. Мистер Алломби рассказывает о какой-то девушке из Саутгемптона, которую он соблазнил при помощи анекдота о кальмарах и теннисистах. Он твердо настроен завоевать Менендес и просит моего совета. Я рекомендую ему признаться в любви на виду у всех на катке.

Появляется Хихена. Он приносит свои извинения за опоздание и говорит, что его жена — старая кляча. Встав рядом с мистером Алломби, он с восхищением смотрит на «настоящую технологическую симфонию». Это его точные слова.

Мы возвращаемся в центральный зал, покачиваясь, с сигарами в зубах. Отыскиваем остальных коллег за одним из столиков. Один из стульев пуст, и я спрашиваю про Менендес. Она в уборной. Я думаю о биде.

Папини в порыве воодушевления человека, завидевшего приближение друзей, врезается в стол, опрокидывая бокал. Мистер Алломби