1919 - Игорь Николаев

Но при всем этом, будучи одним из трех неофициальных правителей страны, он, первый из триумвирата, вынужден слушать пропагандистскую трескотню в стиле бульварной прессы, граничащие с бесцеремонной выволочкой. Пустая трата драгоценного времени, от которой никуда не деться, потому что будь ты хоть первым человеком в рейхе, но официальная власть принадлежит невысокому сухорукому человеку и по его желанию будь любезен явиться на зов и терпеливо слушать о том, что необходимо сплотиться, претерпевать и преодолевать во имя «civis germanus sum», Аттилы и господь знает чего еще.

Кёнена вновь перекосило, даже не столько от воспоминаний о собственно «беседе» с кайзером, сколько от мысли о том, что он предпринял после нее, приняв окончательное решение. Решение болезненное, тяжелое, даже опасное, но – он искренне надеялся на это – необходимое и своевременное.

Кёнен взглянул на сидевшего напротив Людендорфа. Генерал-квартирмейстер развернул «Франкфуртер Цайтунг», укрывшись за ней как за щитом. Кёнен против воли мрачно усмехнулся – выбор газеты показался ему символичным. Умеренная «ФЦ» с минувшего года, после осторожной критики тотальной милитаризации страны, считалась почти «неблагонадежной», балансируя на грани закрытия. Не то, что читать - просто взять ее в руки честному немецкому офицеру считалось в высшей степени непатриотично. А уж после принятия закона «О клевете»…

В дверь купе постучали, негромко, но уверенно. Пришедший в этот поздний час не просил о встрече, а сообщал о прибытии, поэтому почти сразу же дверь открылась и в помещение ступил молодой человек, больше всего похожий на довоенного банковского служащего. Не то, чтобы из руководства, но и несколько выше среднего уровня. Румяный, пухлощекий, хотя и с чрезмерно тонкими губами, всем своим видом излучающий оптимизм и веру в лучшее. Взгляд Кёнена, привычный к всевозможным мундирам и форменной одежде, споткнулся о вызывающе гражданский костюм с вязаным галстуком и краешком белоснежного платка, щегольски выглядывающего из кармана на груди.

- Добрый день, господа, - с этими словами молодой человек не спрашивая разрешения присел на диван, легким, почти незаметным движением аккуратно поддернув брюки. – В высшей степени рад нашей встрече. Вызывает сожаление лишь то, что она состоялась так поздно…

Слова пухлощекого были такими же как он сам – округлыми, ватными, словно обволакивающими собеседника уютом и умиротворением. Гость - барон фон Гош, молодой аристократ из Саксонии, довереннейший помощник Кюльмана - казался веселым поросенком, сбежавшим с вывески, рекламирующей белые сосиски. Но только казался, в данном случае выражение «внешность обманчива» было справедливо как никогда.

Кёнен отметил некоторую двусмысленность последней фразы, ее можно было понять и как сожаление о позднем вечере, и как сдержанный укор – дескать, надо было раньше решаться. Так же генерал оценил диспозицию Гоша – умильный «херувим» сел строго посередине дивана, почти бок о бок с Людендорфом, сложив руки на коленях как послушный школьник. Он словно показывал, что не испытывает никаких комплексов и полностью открыт для всевозможных предложений.

И все же, первым начал разговор именно гость.

- Полагаю, мы опустим представления, - прежняя «ватная» интонация сохранилась, но в словах Гоша неожиданно отчетливо прорезался металл. Молодой, но весьма опытный политик сразу же ненавязчиво показывал, что пришел отнюдь не как проситель, а как равный. – Перейдем ближе к делу. Господа, не сочтите за труд, не просветите ли вы меня о том, что, собственно намерена предпринять наша доблестная армия?

Людендорф раздраженно сложил газету, лист не желал складываться аккуратно. Квартирмейстер ожесточенно смял его, бумажный хруст отдался в купе, пронзительным диссонансом перекрывая обычный поездной шум. Старый генерал пребывал в состоянии перманентного раздражения. От общей ситуации на фронте, от очередной, с позволения сказать, «встречи» с кайзером. Наконец, от необходимости общаться с выскочкой-политиканом, которому по возрасту еще бумаги перекладывать, но уж никак не решать вопросы государственной важности.

- Пожалуйста, для того, чтобы я мог оценить ситуацию и избрать наиболее соответствующую моменту линию поведения, - Гош по-прежнему был мягок, но настойчив.

Еще не поздно, пронеслось в голове у Кёнена, еще не поздно. Пока что ничего не сказано. Пока еще можно сдать назад и обратить все в неудачную шутку, взаимное непонимание.

Время решаться.

- Ситуация весьма проста, - сказал он, глядя прямо в глаза Гоша, маленькие, глубоко спрятанные за мешковатыми веками, светящиеся острой проницательностью. – Мы на краю бездны.

- Мы так и думали, - Гош сбросил маску доброго беззаботного поросенка и весь словно подобрался. – Насколько все скверно?

- Дальше некуда.

Странно, но именно сейчас, в разговоре с лично неприятным человеком на предельно больную тему, Вильгельм Кёнен чувствовал своего рода облегчение. Впервые он мог говорить о сокровенном свободно, предельно открыто - с человеком не из закрытой офицерской касты чопорных людей с моноклями.

- Некуда, - повторил он. – Возможности сопротивления давно исчерпаны. Мы выбрали до самого дна все резервы Германии и наших союзников, не говоря уже о взятом нами по праву победителя, но этого недостаточно, чтобы противостоять сразу трем противникам. У них в кармане весь мир, тогда как усилиями наших блестящих дипломатов завоеванное уходит сквозь пальцы – тезка кайзера не удержался от маленькой шпильки, прозрачно намекнув на прошлогодние мирные договора с Россией, Украиной и Румынией, давшие, по единогласному мнению военных, слишком мало.

- То есть, победить мы не можем? – уточнил Гош.

- Нет, война проиграна, - откровенно произнес Кёнен. Произнес и отстраненно удивился, как легко у него вырвались эти три слова. После почти пяти лет адского противоборства, когда сама мысль о поражении была столь же невозможна, как отрицание естественных физических законов, ему вдруг оказалось так легко признаться. – Превосходство противников полное, как по технике, так и по людям. Кроме того, у них есть техника, которой у нас просто нет, или есть в единичных образцах.

- Танки? – уточнил барон.

- Не только. Но в первую очередь – да, танки. А танки… Вместе с тяжелыми орудиями это ключ к взлому укрепленного фронта. Мы научились бороться и с теми и с другими, но танков становится слишком много. И мы уже не можем, не успеваем делать хоть какое-то пристойное количество танков.

Словно судорога пробежала по лицу Гоша. Барон сдвинул брови и сардонически спросил:

- А как же «нелепая фантазия и шарлатанство»?

Надо же, политик был осведомлен о знаменитом «Танки - это нелепая фантазия и шарлатанство... Вскоре здоровая душа доброго немца успокаивается, и он легко борется с глупой машиной» .

- Наверное, так и следовало сказать, прямо - «бойтесь, добрые немцы, ибо у них есть танки, а у нас их так мало, что можно считать, нет вообще», - с неуступающей язвительностью вставил Людендорф. От долгого молчания его горло пересохло и слова отдались глухим карканьем.

- Да, - глубокомысленно согласился барон и не понятно было, действительно ли это искренне согласие или же тонкая издевка. – Так и в самом деле не годится.

- Вильгельм требует от нас наступать и побеждать, - Кёнен решил, что теперь самое время перейти к сокровенной сути вопроса.

- Его можно понять, - подхватил Гош. - Вы обещали, что вот-вот молниеносно сокрушите французов и вернетесь домой. С той поры минуло пять лет, а вы по-прежнему готовитесь их сокрушить, только враги становятся все сильнее и сильнее. «Больше врагов - больше чести», да? Неудивительно, что наш любимый кайзер в конечном итоге перестал отличать реальность от иллюзии.

Собеседники обменялись улыбками, фальшивыми и неискренними как дешевые маски из папье-маше.

- Это так, - продолжил Кёнен. – Но теперь мы уже совершенно определенно не сможем никого сокрушить. Ни молниеносно, ни растягивая это удовольствие.

Гош качнул головой в понимающем жесте, на мгновение став похожим на китайского болванчика.

- В течение ближайших недель Антанта начнет общее наступление, - Кёнен выдавал государственные секреты высшего уровня, но теперь отступать было уже некуда. Он коротко и предельно сухо описывал ситуацию, а Гош так же предельно внимательно слушал. – Мы не знаем точного места, но предположительно это произойдет на участке от Антверпена до Льежа. Еще до конца этого месяца. Мы не в состоянии наступать, мы не состоянии победить на поле боя, но мы можем остановить это наступление с большими, неприемлемыми для противника потерями. С нашими силами, удачей и … верой в чудо. Нам нужно продержаться эту кампанию, и наши враги рухнут под гнетом собственных проблем, быстрее нас.

- Вы научились игнорировать танковые орудия? – спросил барон.