Жажда странствий - Даниэла Стил

На миг она похолодела от страха, но тут же взяла себя в руки. Он просто глупый, избалованный мальчишка, ничего дурного он с ней не сделает, она не позволит! И Одри обрушилась на него с таким возмущением, что он отпустил ее. Одри поправила жакет своего синего костюма и взяла со столика сумочку и перчатки.

— И не вздумай больше приставать к женщинам, Харкорт, особенно ко мне. Я тут же увезу твою жену и сына домой, ты и глазом моргнуть не успеешь. Ты ведешь себя как последний подонок. Советую тебе поскорее опомниться. — Она бы с удовольствием поколотила его.

Харкорт тупо глядел на Одри пустыми глазами, и она поняла, что он пьян — слегка, однако не настолько, чтобы этим можно было объяснить его дурацкую выходку.

— Твоя сестра вообще не способна любить. — Видно, и он был не способен любить; чутье подсказывало ему, что эта женщина, старшая сестра его жены, наделена таким даром, но сокровище это сокрыто глубоко в ее душе и так, наверное, и погибнет, никто не выпустит его на волю из темницы. — Анни — ]избалованная эгоистка, ничего не хочет и не умеет делать, ты это отлично знаешь. И виновата в этом ты, так как обращалась с ней всю жизнь как с ребенком.

Одри покачала головой: нет, она никогда не предаст сестру.

— Если бы ты был добр к ней и терпелив, она бы уже стала взрослой.

Харкорт пожал плечами. Интересно, расскажет она Аннабел или нет? А, какая разница, все равно жена рано или поздно узнает, ведь он давно ей не верен, она очень скоро наскучила ему. Нескончаемые разговоры о ребенке, даже из спальни выставила — видите ли, это может повредить ребенку… Может быть, сейчас отношения наладятся, но он уже почувствовал вкус свободы и полюбил разнообразие. Интрижки с приятельницами и подругами жены очень скрашивают жизнь.

— А знаешь, Од, почему она такая никчемная? — Он коварно щурился, зная, что Одри будет неприятно услышать его слова. — Потому что ты ее так воспитала. Ты делала за нее все до самых мелочей и сейчас продолжаешь делать. Она без посторонней помощи даже нос себе вытереть не умеет, ждет, что кто-то будет всю жизнь ей прислуживать. Ты ее нянчила с детства, теперь она хочет, чтобы я ее нянчил, но по этой части никто не сравнится с тобой. Ты же не человек, ты — автомат, заведенная машина, которая только и способна, что содержать в порядке дом, нанимать и увольнять прислугу.

Слова были жестокие, но он сказал правду. Да, после смерти родителей она неустанно заботилась об Аннабел, наверное, даже слишком. Но обращаться с Анни иначе она не могла, не могла бросить ее одну. Бедная маленькая Анни, такая беспомощная, разве она вынесла бы такое? Одри вспомнила, как плакала сестренка, когда погибли их родители, и на ее глазах выступили слезы; она до сих пор мучительно страдала, думая об этом. Как им обеим было тогда плохо…

— Когда не стало мамы, Анни была совсем маленькая. — Одри вскинула голову, сдерживая слезы. Что это, неужели она оправдывается перед ним, неужели в этом есть нужда? Неужели она и в самом деле искалечила сестре жизнь? Он назвал ее, Одри, машиной, автоматом, который только и способен содержать в порядке дом и нанимать и увольнять прислугу… Неужели это правда? Неужто к этому сводится вся ее жизнь? Неужто люди больше ничего не замечают? В своем отчаянии она на миг забыла, что всего минуту назад он видел в ней женщину, красивую и желанную, добивался ее…

— Ваша мать погибла почти пятнадцать лет назад, а ты по-прежнему нянькаешься с ней. Вот, посмотри, Од, — он махнул рукой в сторону стола, где высились аккуратные стопки пеленок, распашонок, носочков, — ты все еще не можешь остановиться.

Сама она палец о палец не ударила ни для меня, ни для себя, ни для своего ребенка. Обо всем заботишься ты. У меня такое ощущение, будто я женился на тебе.

Он снова устремился к ней, но она побежала по коридору, потом вниз по лестнице, к парадной двери. Ей не хотелось снова столкнуться с ним, не хотелось ничего ему говорить. Она открыла дверь, обернулась — он стоял на площадке.

— Когда-нибудь ты все поймешь. Од. Тебе надоест носиться с ней как с писаной торбой, надоест ухаживать за дедом и вести чужие дома. Тебе захочется иметь свой дом, и когда это случится, позови меня — я буду ждать.

В ответ на его слова она хлопнула дверью и, едва сдерживая рыдания, бросилась к машине, завела мотор, повернула к Эль-Камина-Риал и лишь тогда дала волю слезам.

А что, если он прав и жизнь действительно так скудна, а ее удел — всю жизнь заботиться о дедушке и Аннабел? Ей двадцать шесть лет, своей личной жизни у нее нет, но она никогда не страдала из-за этого, ведь у нее и минуты свободной нет… В ее ушах снова и снова звучали обвинения Харкорта, и сердце чуть не разорвалось от боли: да, у нее очень много дел, потому что она ведет хозяйство, нанимает прислугу и готовит детское приданое для других, самой ей как бы ничего и не нужно. В последнее время она даже перестала фотографировать, забросила свою камеру, запретила себе мечтать о путешествиях, о дальних странах — они подождут.

А почему запретила? И чего ей ждать? Смерти деда? Он может прожить еще лет пятнадцать, а то и двадцать.

Ему исполнится сто один год. Его собственный дед дожил до ста двух, родителям было за девяносто, когда они умерли. А она, сколько ей будет тогда? Сорок, сорок пять… полжизни прожито впустую, малютка Уинстон станет взрослым… Впервые в жизни у нее появилось ощущение, что судьба обделила ее, и от этого страдания становились еще невыносимее. Сцена, которую она застала дома, оказалась последней каплей. Дед в гневе грозил тростью двум горничным и дворецкому. Оказывается, шофер сегодня помял его машину: столкнулся с трамваем. Дед тут же объявил ему, что он уволен, выгнал из машины и сел за руль сам. Дома он бросил «роллс-ройс» у крыльца и теперь замахал своей тростью перед Одри.

— И от тебя никакого толку нет! Не можешь найти мне приличного шофера! — Последний шофер работал у него семь лет, и дед был им чрезвычайно доволен — до нынешнего дня.

На лице Одри выразился ужас, она глухо зарыдала и бросилась по лестнице, словно за ней гнались. Да, прав был Харкорт, она автомат, только и умеет нанимать и увольнять прислугу, ничего другого от нее никто не ждет, никто не видит, что она человек, женщина, все ее мечты погибли. Она лежала у себя в комнате на кровати, даже не сбросив синие с белым лакированные лодочки, и плакала. Когда немного погодя, постучав в дверь, в комнату вошел дед, он застыл от изумления, потому что никогда не видел внучку в слезах. Он страшно перепугался: с ней что-то случилось, а она… она не могла ему ничего объяснить. Одри решила не выдавать Харкорта, да и не в Харкорте дело. Просто ей очень тяжело, она наконец-то поняла, как пуста и бессмысленна ее жизнь. И еще она поняла, что должна немедленно ее изменить, иначе будет поздно.