Заговор, которого не было... - Георгий Миронов

А сына тем временем уже «назначили» руководителем создаваемой в кабинетах Петрогубчека новой «боевой» контрреволюционной организации. В. Н. Таганцев был, по сути дела, обречен. Его не могли спасти ни ходатайства, ни мужественное поведение на допросах, отказ давать «улича­ющие» друзей показания, отсутствие фактов его контрре­волюционной деятельности, показаний свидетелей, дока­зывающих его руководящую деятельность в «Петроградс­кой боевой организации»... Все было напрасно. Профессор Таганцев попал под равнодушный тяжелый каток «красно­го террора».

Вполне возможно, что его даже не пытали. Он просто стал жертвой очередной провокации. Что обычно делал порядочный человек, арестованный в годы массовых реп­рессий 1919—1953 гг.? Если видел, что судьба его решена, старался оградить, спасти других людей, вырвать из-под топора убийц близких, взять на себя вину невинных... Так и поступал руководитель не существовавшего никогда «Комитета боевой организации».

Арестованному Таганцеву не потребовалось много вре­мени, чтобы понять, что его судьба решена, и единствен­ное, что он может сделать, это постараться спасти других проходивших по делу ни в чем не виновных людей. Надеж­да на это у него появилась после того, как ему были переда­ны заверения руководителей Президиума ВЧК Дзержинс­кого, Менжинского, Уншлихта и Ягоды в том, что ЧК не будет применять к членам «боевой организации» высшую меру наказания, не будет арестовывать лиц, «случайно или слабо связанных, а равно и освобожденных лиц» и т. д. От

Таганцева же требовалось одно — «разоружиться», подроб­но рассказать о целях и задачах «боевой организации», ее деятельности. Потребность в такой информации была ог­ромной, так как шитое белыми нитками дело начало «тре­щать по всем швам», а это было чревато немалыми непри­ятностями, ведь о нем раззвонили на всю страну.

Понимая, что предложенные следствием «правила игры» все равно придется принять, Таганцев стал действо­вать: основную вину за деятельность не существовавшей в реальности контрреволюционной организации взял на себя, потребовал от руководства ЧК освободить тех, кто был задержан во время облав и засад случайно! Поставил вопрос о том, чтобы был освидетельствован Василий Ива­нович Орловский, дававший фантасмагорические показа­ния о «контрреволюционном подполье», не без оснований предполагая его явную психическую невменяемость!

Ход дела принял такой оборот, что В. Таганцев уже не может отрицать антисоветский характер своих воззрений, но еще пытается убедить палачей, что даже если приписы­ваемую ему мифическую организацию можно определить как контрреволюционную, то никак нельзя как «боевую», готовившую вооруженный террор. Он всячески открещи­вается от боевиков Савинкова и требует от руководства ВЧК дать опровержение в газете «Свобода»: об отсутствии связей между «Петроградской боевой организацией» и Савинковской организацией...

И обратите внимание на последовательность событий: только после получения всех гарантий и обещаний от руко­водства ВЧК Таганцев начинает давать показания, без ко­торых не было бы многостраничного дела... Ценой своей жизни он спасал других. Еще раз подчеркиваю этот мо­мент: Таганцев не выдавал своих друзей, а пытался вывес­ти их из-под «расстрельной» статьи, под которую их явно подводили уже в силу личного знакомства с Таганцевым.

Показания Таганцева — смесь его реальных признаний в антипатии к советской власти (и тут ему, видимо, не при­ходилось ни притворяться, ни наговаривать на себя) и яв­ной фантастики, когда речь идет, в угоду следствию, о дея­тельности не существовавшей в реальности организации. При этом, читая дело, трудно избавиться от ощущения, что

Таганцев, словно предполагая, что спустя десятилетия его показания будут читать беспристрастные историки, встав­ляет то и дело фразы типа «целиком ни одной части в рас­поряжении заговорщиков не было», «ни одной бронема­шины, ни одной батареи не было», «не было у заговорщи­ков и денег», «только в г. Вышний Волочек я случайно узнал, что моя фамилия в качестве юденичского заговор­щика фигурирует в списке в Петрограде», — как бы вскользь подбрасывая мысль — не было «боевой» органи­зации в Петрограде, не было...

Если, как мы утверждали в предыдущей главе, Петрог­радской боевой организации не было, то что же было? Были люди в Петрограде, настроенные антисоветски. И понять их можно — ничего хорошего не получили от Сове­тов целые социальные слои и группы. И была контрабанда через советско-финскую границу, в рамках которой суще­ствовал коридор по перемещению граждан бывшей России в суверенную теперь Финляндию. Поскольку других мате­риалов у чекистов не было, а Таганцева удалось убедить (как обычно, обманув, наобещав «три короба») давать по­казания, он и давал. Вынужден было наговаривать следо­вателям хоть какую-то информацию. Все это, естественно, наши предположения, основанные на анализе материалов дела. Несколько страниц в показаниях Таганцева, на кото­рых строилось все обвинительное заключение, — это ана­лиз политической и экономической ситуации в России 1921 г., пересказ, в общем-то, современникам достаточно известных сведений о причинах попыток представителей репрессируемых классов и сословий перехода советско- финской границы и т. д. Есть в этих показаниях не имею­щая отношения к теме информация, есть и такая, что диву даешься, как она могла оставаться в деле! Единственное объяснение: чекисты были абсолютно уверены, что дело останется закрытым на миллион лет. Ибо в показаниях Та­ганцева не признание его вины, не факты, подтверждающие существование какое-то «боевой» организации, а обвине­ние. Приведем хотя бы один фрагмент в подтверждение:

«...После приезда в Москву я получил известие, что дома (в Вышнем Волочке, где Таганцев тогда временно служил. — Авт.) был обыск и оставлена засада... засада си­дела, ловила приходивших, потихоньку реквизировала вещи (! — Авт.), причины были для многих совершенно непонятные, в особенности когда попал курьер Сапропе­левого комитета, принесший от академика Ольденбурга находившуюся у последнего рукопись отца (академика Н. С. Таганцева, известного ученого), показавшуюся весь­ма контрреволюционного содержания, ибо там был разбор «Двенадцати» Блока с бунтарскими, как правило, рифма­ми. Курьер имел несчастье походить на поляка, называться Болеславом и обладать фамилией Гиль, служившей явным указанием на связь с англичанами». (В списках созданных фантазией петроградских чекистов «Английской шпионе - ко-белогвардейской группы» и «Польской шпионско-белогвардейской группы» фамилии курьера мы так и не на­шли. Но, кстати, несчастный Гиль был курьером обычного учреждения, то есть разносчиком корреспонденции, а не курьером-подпольщиком тайной организации, и дальней­шая его судьба нам не известна, поскольку он не попал даже в группу «Курьеры Петроградской боевой организа­ции», которая, отчасти, подходила ему по должности).

И далее читаем в показаниях Таганцева поразительную фразу: «Для других слухов... о поисках меня как англо­польского шпиона, не было никаких оснований».

В первых показаниях Таганцева, таким образом, нет не только признания какой-то юридической вины перед Оте­чеством, но нет и никаких порочащих его фактов, которые могли бы использовать против него. Если даже и имели ме­сто антисоветские взгляды, то не было даже антисоветской агитации, тем более — вооруженной борьбы против суще­ствующей на тот момент власти. Как отмечено, между строк, в показаниях Таганцева, «Петроградская организа­ция получила дополнительное наименование «боевой» уже во время следствия».

На допросе 16.08.21 г. Таганцев категорически отрицает связь его и близких ему по настроениям людей с Савинко­вым, которая была исключена, учитывая «близость его (Са­винкова) к польской разведке, дружбу Савинкова с Пилсудским и отношение к Польше». А 27.08.21 Таганцеву приносят текст этих же показаний, в которые он вносит коррективы. Заметим при этом, что постановление Пет­роградской ЧК о его расстреле было вынесено 24.08.21. Он был уже обречен, а ему все давали показания на редактуру, обещали, сулили, обманывали, клятвенно заверяя, что ос­вободят тех или иных случайно арестованных по делу, не будут инкриминировать те или иные преступления... Уди­вительный цинизм...

А он все пытался вывести других из-под удара: вынуж­денный давать показания, он признает, что во главе «орга­низации» стояли он сам, Ю. Герман (убитый при переходе границы) и В. Шведов (бежавший при аресте), но при этом, на всякий случай, подчеркивает: «однако двое после­дних не играли доминирующей роли». Казалось, все пре­дусмотрел, всех «отвел» от расстрела. А если и признал что- то, то, во-первых, — уж очень невинные вещи. Так, коли вынужден он признать существование «организации», и коли уж нужно как-то объяснить принадлежность к ней достаточно далеких от борьбы людей (чекисты, судя по всему, уже тогда заставляли самих арестованных сочинять свои «легенды»), то он признает: «профессор Лазаревский должен был разработать закон о выборах в Советы, Ухтом­ский написал статью о музейном деле в Советской респуб­лике», для «мобилизации военных сил был привлечен Ива­нов П. П., а его помощником должен был стать Майволдов, однако ни тот, ни другой ничего не делали». Вот тебе и боевая организация! Ай да заговорщики — пишут научные статьи, прожекты, ничего не делают!