Театр. Том 2 - Пьер Корнель

что угодно он пойдет в борьбе с тобой.

Необходимостью я мнил поступок свой

Еще и потому, что понимал прекрасно,

Сколь милосерден ты и сколь это опасно:

Ведь если б в плен к тебе соперник угодил,

Его бы на беду себе ты пощадил.

Вот почему тебе без твоего согласья

Услугу оказал я на свое несчастье

И за тебя отдать осмелился приказ,

Который ты в вину вменяешь мне сейчас.

В усердии моем ты видишь злодеянье,

Но служба Цезарю — всем средствам оправданье.

Я обелить тебя сумел, себя черня;

Ты ж этим пользуйся и порицай меня.

Чем ниже уроню я честь свою, тем лучше,

Коль вознести тебя дает мне это случай

И жертвою моей, что долгом внушена,

Навеки будет власть твоя укреплена.

Цезарь.

Ты слишком, царь, хитришь. Оставь попытки эти

Изобразить себя в благоприятном свете.

Переусердствовал ты, устрашась того,

К чему стремится мир теперь сильней всего,

И у меня отняв из опасений вздорных

Единственный тот плод гражданских войн упорных,

Из-за которого вести и стоит их, —

Возможность, победив, простить врагов своих.

В борьбе, навязанной мне столь несправедливо,

Я движим лишь одной мечтой честолюбивой —

Честь отстоять свою и братьями опять

В сраженье сломленных противников назвать.

О, как бы счастлив был наш Рим многострадальный,

Когда бы на одной квадриге триумфальной

Помпея с Цезарем бок о бок увидал

И понял, что конец раздору их настал!

Не этого ли ты, усердствуя, страшился?

Не из-за этого ль убийцей стать решился?

Я милосердием тебя пугаю? Ложь!

Ты скоро, может быть, и сам к нему взовешь.

Когда б мой слух внимал лишь голосу закона,

Я, не считаясь с тем, что на тебе корона,

Равно как с напускным раскаяньем твоим,

Тебя казнил бы, царь, чтоб успокоить Рим,

И поменял бы трон на плаху ты мгновенно;

Но Клеопатры кровь столь для меня священна,

Что на твоих льстецов вину я возложу

И, как себя вести ты станешь, погляжу:

Ты оправдаешься, коль строго их осудишь,

А не осудишь — сам за все в ответе будешь.

Пока ж воздвигну в честь Помпея алтари,

Бессмертным за него молитвы сотвори

И жертвы принеси греха во искупленье,

А главное, найди виновных в преступленье.

Ступай, распорядись и дай возможность мне

С моими ближними побыть наедине.

Птолемей и египтяне уходят.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Цезарь, Антоний, Лепид.

Цезарь.

Антоний! Видел ты прекрасную царицу?

Антоний.

Да, видел и скажу: никто с ней не сравнится —

Столь непостижная рассудку красота

С высокою душой богами в ней слита.

Пленяет речь ее, глаза обворожают,

Черты величие такое выражают,

Что устоять пред ней ни в ком не станет сил.

На месте Цезаря я б сам ее любил.

Цезарь.

Поведай, как вняла она моим признаньям.

Антоний.

С опаской видимой и тайным ликованьем,

Не веря на словах, что стоит чувств твоих,

И глубоко гордясь, что заслужила их.

Цезарь.

Ужели я любим?

Антоний.

Тебе ль, ее надежде,

Тому, кто стать ей даст царицею, как прежде,

Кто с ней поделится господством мировым,

Питать сомнения, что ею ты любим!

В любви египтянке признайся, не робея:

Склонится все пред тем, кто победил Помпея.

Хотя в нее вражда, которой обуян

Рим искони ко всем, кто носит царский сан,

И брак с Кальпурнией вселяют опасенья,

Преодолеешь ты ее сопротивленье,

Коль соблаговолишь войти в покои к ней

И сам откроешься возлюбленной своей.

Цезарь.

Идем, докажем ей, как эти страхи ложны.

Излить свой страстный пыл я должен неотложно.

Идем!

Антоний.

Но до того, как примет нас она,

Знай, что Корнелия уже привезена.

В плен захватить ее успел-таки Септимий,

Мня угодить тебе стараньями своими,

И с пленницей, едва причалили суда,

Он был, как ты велел, препровожден сюда.

Цезарь.

Скажи, пусть их введут. Как эта весть некстати!

Желанием горю возлюбленной предстать я,

А вы, о небеса, лишаете меня

Возможности побыть с ней хоть остаток дня!

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Те же, Корнелия, Септимий.

Септимий.

Мой властелин!..

Цезарь.

Ступай, Септимий, к Птолемею.

Я дел с предателем презренным не имею.

Мне мерзок римлянин, что стал царю слугой,

Хоть встарь Помпей и я его водили в бой.

Корнелия.

Пусть, Цезарь, рок меня в оковы ввергнул ныне,

Но пленницу не мог он превратить в рабыню,

И я за жизнь свою так мало трепещу,

Что слово «властелин» к тебе не обращу.

Красс-младший{28} и Помпей со мной делили ложе,

Отец мой — Сципион, и забывать негоже

Мне, римлянке, о том, что, как ни стражду я,

Чуждаться слабости должна душа моя.

Средь бедствий, на меня обрушенных судьбою,

Стыжусь я лишь того, что остаюсь живою.

Из мира не ушла я за Помпеем вслед,

И хоть моей вины тут не было и нет,

Затем что не дали из жалости жестокой

Мне утонуть иль нож вонзить в себя глубоко,

Казнюсь я и должна казниться буду впредь

За то, что не смогла от скорби умереть

И славой, умерев, покрыть себя нетленной.

Суровый рок судил мне стать твоею пленной,

И все ж я искренне признательна богам,

Коль скоро нахожусь по промыслу их там,

Где ты — не Птолемей — располагаешь властью.

О небо! Под какой звездою родилась я,

Коль мне благодарить приходится богов,

Что