Теряя Лею - Тиффани Кинг

Могло быть хуже, гораздо хуже. Синяк на предплечье расстроил меня больше всего, поскольку из-за него будет трудно продолжать мои ночные упражнения со стопками книг. Промелькнула мысль, что она как-то узнала о моей затее. Возможно, моя больная рука была не просто потерей на поле боя. Я наверняка ошибалась. Это было совпадение, болезненное совпадение, но не более того. Как только тело немного восстановится, я возобновлю свои тренировки, задействовав только правую руку, пока левая не сможет снова выполнять свою часть. На данный момент я пересилила боль, только чтобы убрать беспорядок после завтрака.

В тот вечер Матушка не принесла мне ужин. Завтрака на следующее утро тоже не было. Живот протестующе урчал, поэтому я пила воду, дабы унять его. Под конец я уже рылась в мусорном ведре в поисках жалких остатков нашего завтрака накануне. Минуты ползли как улитки, и я гадала, решит ли она меня простить к ужину. Я пыталась убить время за чтением, но в каждой книге, казалось, выбирала упоминания о еде, отчего голод терзал меня еще сильнее. Вместо этого я решила прибраться в комнате. На самом деле это сводилось к перестановке вещей с места на место, поскольку помещение и так уже выглядело безупречным. Бесплодное занятие, но оно помогло мне отвлечься от урчания в животе.

К тому времени, когда раздался звук кухонного лифта, я почти потеряла надежду на возвращение Матушки. Я решила, что моим последним наказанием будет голодная смерть. Я не поверила своим ушам, когда услышала щелчок замка, а затем на нижней ступеньке появилась Матушка с улыбкой и мешком книг. Это была ее манера извиняться. Я улыбнулась в ответ, с нетерпением ожидая, когда она откроет подъемник. Мне так хотелось есть, что я была готова глодать собственную руку.

Матушка даже помогла мне накрыть на стол, беспечно болтая все это время. Она была весела. Демон, завладевшей ею накануне, ушел. Я повелась на это, как собака, благодарная за ее возвращение.

– Думаю, тебе понравятся новые книжки, которые я для тебя выбрала, – сказала Матушка, предлагая мне очередной рогалик.

Я помедлила. Она предлагала мне добавку. Видимо, действительно очень сожалеет.

– Спасибо.

– Я назвала продавцу несколько книг, которые ты уже прочитала, и она посоветовала новую фэнтези-серию. Она поверить не могла, когда я сказала, что ты успеваешь прочесть почти две книги в день, – сияя рассказывала мне Матушка.

У меня по лицу расползлась улыбка. Приятно было порадовать ее. Я лишь надеялась, что не оступлюсь и не разрушу это состояние.

– Жду не дождусь, когда смогу прочитать их, – искренне ответила я. – Большущее тебе спасибо за то, что купила мне еще книжек. Мне так повезло.

Она протянула руку и погладила меня по плечу.

– Ты ж моя малышка. Я что угодно для тебя сделаю, – сказала она, сжимая мою ладонь. – Что угодно, – повторила она. – Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, Матушка.

Это казалось предательством. Порой я думала о своей настоящей матери, гадая, как она позволила кому-то еще растить меня, несмотря на мою болезнь. Материнская любовь предполагает большую привязанность.

При моих словах глаза у Матушки затуманились.

– Ты же мое золотко. А теперь у меня есть еще сюрприз, – сказала она, возвращаясь к подъемнику и вынимая еще одно блюдо. – Десерт.

Я поверить не могла своему счастью. Десерт обычно предназначался для особых случаев. Я мимоходом прикинула, не день рождения ли у меня сегодня. Нет. Слишком скоро. И не у Матушки тоже.

– Шоколадная крошка, – ахнула я, подняв крышку и обнаружив полную тарелку печенья.

Я помнила печенье с шоколадной крошкой еще до того, как Матушка спасла меня. Запах заполнял весь наш дом каждую неделю, когда моя другая мама пекла их для Джейкоба, Мии и меня. С тех пор я его не пробовала. Интересно, этот еженедельный ритуал до сих пор существует в моем старом доме? Помогают ли Джейкоб с Мией маме печь их?

Я никогда не позволяла себе завидовать Джейкобу и особенно Мие. Жизнь раздала каждому свои карты, и не мое дело обсуждать, как они легли. Я была уверена, что Мия тоже думает обо мне время от времени. Может, даже чаще. А вдруг у нее такая же болезнь, как у меня? В конце концов, мы близнецы. Какой была бы наша жизнь, останься мы вместе? Скорее всего, я никогда не узнаю ответ на этот вопрос.

Мы с Матушкой ели печенье перед телевизором. Удивительно, но она разрешила мне есть их сколько угодно. Глаза у меня были больше, чем желудок, и я ела, пока меня не затошнило. Это был наш лучший вечер вместе, какой я могла припомнить. Этим стоило дорожить.

В ту ночь я легла спать без упражнений. Вместо этого я гадала, не был ли мой недавний бунт неуместен. Матушка любила меня. Возможно, отношения у нас были не такие, как в книжках или даже в телевизоре, но я должна уважать ее за то, что она взвалила на себя бремя заботы.

В ту ночь я спала без сновидений и на следующее утро проснулась умиротворенной. Я позавтракала с Матушкой, сделала уроки, пообедала, почитала, потом поужинала. Все то же самое уютное расписание, которому я следовала годами.

В девять свет был выключен, и спустя десять минут я услышала, как Матушка уходит на работу. Я вылезла из кровати и приступила к прыжкам ноги вместе – ноги врозь. Я занималась в течение часа, пока по шее не заструился пот.

В кровать я упала обессиленной кучкой.

7. Мия

Когда я толкнула дверь, в комнате было темно, хоть глаз выколи. Я торопливо нашарила выключатель, не желая и секунды находиться в темноте. Взгляд мой скользнул по кровати, мимо письменного стола, через диванчик у окна и, наконец, уперся в гардероб. Дверь была приоткрыта, ровно как я ее оставила утром. Большая часть блузок висела кое-как, того и гляди упадет, остальные уже валялись на полу. Еще больше одежды было свалено на стуле и на кровати. Вид был такой, словно через комнату прошел торнадо и расшвырял всю одежду. Все нормально.

Я с облегчением выдохнула. У меня в комнате всегда царил бардак, поскольку я не самый организованный человек. Перешагнув через любимые сандалии, пнула грязные джинсы под кровать. Мера лишь временная – утром приберусь. Я взбила подушки, забралась в кровать и включила для фона телевизор. На самом деле я собиралась сделать запись в дневнике, спрятанном между матрасами.

По сути, это был не столько дневник, сколько открытое письмо к Лее. Мысль за мыслью заполняли страницы почерком, который с годами постепенно менялся. Это был непрестанный поток бесконечного разговора. Писала я не каждый день, иногда всего несколько слов зараз. Это было единственное, что связывало меня с ней и помогало чувствовать, что она по-прежнему является частью моей жизни. Где-то в глубине души я хотела верить, что однажды я вручу ей этот дневник и она сможет прочесть обо всем, что пропустила. О хорошем и о плохом. Сегодняшняя запись будет о плохом. Я писала в ярости, сильно нажимая на ручку. Тонкая бумага едва не рвалась, и чернила впитывались в желтоватый пергамент. К счастью, я взяла себя в руки. Я не могла позволить себе порвать последние страницы дневника. Их оставалось всего девять. На протяжении этих лет я много думала о том, что наступит конец. Теперь, когда он был уже близок, я запретила себе задумываться об этом. При одной мысли об окончании у меня замирали легкие и сжималось горло. Почерк у меня становился все мельче и мельче. Трудно объяснить. Некоторые считают достижение конца завершением. Для меня завершение было бы окончательным, о котором больше не думаешь, и я не могла на это пойти. Психологически я не могла даже заставить себя представить второй дневник. Записная книжка представляла собой наши с Леей жизни. А жизнь у человека только одна. Звучит жестоко, но таково было мое ощущение.

Слова текли безостановочно, заполняя драгоценные страницы с обеих сторон и практически требуя лупы для расшифровки. Все подробности прошедшей недели оказались в дневнике. Мои страхи вылились на бумагу. С Леей легко было делиться. Все мои тревоги, мечты и боль становились общими. Я рассказала ей все о зловещем темном облаке, которое то и дело наблюдала за прошедшую неделю. Пока я в деталях описывала его, мой страх был осязаем. Как облако казалось живым, дышащим существом. Что оно все чаще показывалось в тенях. Я знала, будь она здесь, она бы успокоила меня. Убедила, что я не схожу с ума – чего я, собственно, и боялась. Все мои взбаламученные эмоции выплеснулись. Моя боль передавалась по мере того, как страницы впитывали все мои чувства.

Завершив наконец вечернюю писанину, я закрыла дневник и надежно засунула его обратно на место между матрасами. Я сползла в более удобное положение и угнездилась с включенным светом и бубнящим на заднем плане телевизором. Так было легче заснуть. Мне редко что-либо снилось, и я имела склонность просыпаться посреди ночи, поэтому телевизор обеспечивал некоторый комфорт.

Я глубоко вдохнула и выдохнула, довольная тем, что мысли снова чисты. Возможно, завтра темнота исчезнет – теперь, когда я исповедалась Лее. Глупая мысль, но она меня успокаивала. Уж всяко не глупее, чем думать, что меня преследует нечто зловещее.