Странность - Нейтан Баллингруд

Следить за тем, чтобы эта тележка с яблоками не перевернулась. Надеюсь, ты это понимаешь.

Сказав это, он пожелал папе хорошего дня и ушел вместе с Джеком.

Мне хотелось, чтобы папа согласился на любую помощь, какую ему предлагали. Это особенность некоторых мужчин – они не могут принять помощь, не почувствовав себя униженными. Как будто лучше умереть в одиночестве, чем выжить, оставшись в долгу у другого человека.

Итак, мы остались одни, и, лишь когда папа оглядел зал закусочной, я увидела его лицо, увидела, как им овладело отчаяние. Я была права: тень вернулась, уселась ему на плечо расправившим крылья стервятником.

Папа заметил, что я стою в дверях кухни.

– О каких это тревожных мыслях говорил шериф? – спросила я.

Папа покачал головой.

– Кто знает. – Он помолчал. – Пойдем домой, Бель.

– Но… мы же еще не все сделали.

– Завтра. Я устал. Давай-ка попробуем ненадолго обо всем этом забыть. Вернемся сюда утром, а откроемся вечером.

Это было непохоже на папу, и его слова порадовали меня. Я уже и не помнила, когда мы в последний раз проводили время вне закусочной, просто отдыхая. Наедине друг с другом.

– Хорошо, – улыбнулась я. – Сейчас запру двери.

Вечер застал нас развалившимися в креслах позади нашего модуля, где на нас не могли пялиться проходящие мимо соседи и где нам открывался свободный, ничем не перекрытый вид на западную равнину, еще залитую светом дня. Мы сидели в компанейском молчании и смотрели, как на небе проступают луны, похожие на смутные меловые пятна.

– Это напоминает мне о родине, – проговорил папа. – О том, как мы сидели с твоей мамой, попивали чай со льдом и глядели на загорающиеся звезды.

Я слушала его с закрытыми глазами. Мне нравилось, когда на него находило такое задумчивое настроение и он рассказывал истории о маме и о жизни на Земле. Хотя они и касались большой боли, меня они утешали, и я думаю, что его тоже. Их не отягощали страдания или сожаления; это были просто хорошие воспоминания, которые папа доставал из кармана, будто часы, и полировал их, ухаживал за ними в гаснущем свете солнца.

– Помню, как-то раз поздним летним вечером небо было почти такого же цвета: глубокого, сумеречно-синего. И повсюду летали светлячки, захлестывали поля, будто звездный прилив. Ты помнишь светлячков?

Я помотала головой. Мне хотелось бы их помнить. Они представлялись мне чем-то родом из волшебной сказки.

– Поднялась луна, и нам стал виден Марс, маленькая красная точка. Мы как раз начали поговаривать о том, чтобы переселиться сюда. Собственно, это была идея твоей мамы. Я не хочу сказать, что ей пришлось тащить меня силком. Просто… это у нее была страсть к приключениям. Она никогда не ощущала себя на своем месте. – В папином голосе проступили меланхоличные нотки. – Она всегда казалась себе лишней, где бы ни очутилась. Мне хочется думать, что со мной она так себя не чувствовала, но кто знает.

– Мне кажется, что с нами она так себя не чувствовала, папа.

Он посмотрел на меня с той тоскливой улыбкой, которой люди улыбаются, когда не верят твоим словам, но все равно благодарны тебе за них.

Я знала, что история их прилета сюда этим не ограничивается. Я знала, что они были бедными, что папа владел прогорающим рестораном и задолжал банку кучу денег. Кажется, его жизнь всегда представляла собой череду ударов под дых, и переселение на Марс дало ему шанс положить им конец. Начать все заново. Но фонарем и компасом ему служило отважное мамино сердце.

– Что ты сейчас читаешь? – спросил папа.

– Шерлока Холмса. «Союз рыжих».

– Это про организацию рыжеволосых злодеев?

– Нет, хотя я бы такое почитала. Это про ограбление банка.

– Но ты ведь уже знаешь, чем там дело кончится, верно? Сколько раз ты уже перечитывала эту книжку?

Я поерзала в кресле. Он говорил почти как Сайлас Мундт, и мне не нравилось думать, что их мысли в чем-то сходятся.

– Дело не в том, чем все кончится. Мне просто нравятся эти рассказы. Когда я их читаю, я чувствую себя… не знаю. Защищенной, что ли.

– Защищенной, да?

У меня вспыхнули щеки. Я сказала то, чего говорить не стоило.

– Точнее, мне от них уютно. Эти рассказы – как одеяло. Мне тепло, когда я их читаю.

Но было уже слишком поздно; я снова увидела на его лице тень.

– Прости, что я не смог тебя защитить, милая.

– Я не это хотела сказать.

Он ничего не ответил. Небо на западе стало темнее. В небесах сверкали звезды. Там была и Земля, самая яркая из них. Папа смотрел на нее. Я чувствовала, как он отдаляется от меня.

– Я давно тебе не читала, – сказала я. – Могу почитать что-нибудь из рассказов про Шерлока Холмса. Может, тебя они тоже порадуют.

– Было бы неплохо, – отстраненно ответил он.

– Сейчас принесу книжку, – сказала я, хотя на улице уже становилось слишком темно, чтобы читать.

Я успела сделать несколько шагов к модулю, прежде чем он сказал:

– Захвати заодно Ватсона и цилиндр, ладно?

У меня закололо сердце. Он имел в виду мамин цилиндр, те записи, что она оставила. Когда на папу находила тень, он постоянно их переслушивал. В такие моменты в мире для него не существовало ничего, кроме ее голоса и самых дорогих воспоминаний. Он словно возвращался на Землю, бросив меня одну.

Может быть, поэтому сама я никогда не слушала этот цилиндр. Он не помогал мне почувствовать, что мама рядом; он заставлял меня чувствовать, что рядом со мной никого нет.

И все же. Папа в нем нуждался.

Я вошла в теплый модуль, открыла кухонный шкафчик и достала коробку со всякой всячиной, где хранился цилиндр. Его там не было. Должно быть, папа унес его в закусочную; иногда он так делал.

Я потратила на поиски еще несколько секунд, стараясь не обращать внимания на нарастающую в животе панику. Я помнила, как во время ограбления Сайлас забрал наши цилиндры, распихал их по своим грязным карманам, будто серебряные слитки. Наверное, он забрал их ради программ для Автоматов, думая, что у нас может найтись что-нибудь, что ему пригодится, – в зависимости от того, какой цилиндр вы вставляли в свой Автомат, он мог стать лозоходцем, помощником по дому, почтовым служащим или мойщиком посуды в закусочной. Или даже сосудом для призрака вашей матери.

Я выронила коробку, и ее содержимое разлетелось по всей кухне. Потом я вышла наружу. Я держалась руками за живот; мне казалось, что меня вот-вот вырвет. Папа все еще