Солдаты и пахари - Михаил Шушарин

— Да и у меня, Иван Иванович, такое же дело. Вот встаю и чешусь: чем прокормить коровешку? У меня и соломы-то нету.

— Амбар раскрывай. У тебя должно хватить до нови… Ты уж помоги мне. Я разочтуся.

— Ну куда тебя денешь. Поезжайте завтра.

Мужики помолчали. Мирно потрескивали в печке дрова, насвистывала за окном метель.

— Напугали Сысоя-то, — продолжал Иван Иванович. — Белый ходит, как береста! Листовки ети крепко на сердце ему легли… Из губерни тюрьмой грозятся… Он даже брюхом маяться стал! Боится.

— Кухарка говорит, неправда вся в листовке-то сказана. Наговор облыжный. Царь всегда за народ стоит.

Тереха лежал на полатях и силился уснуть: зимой по воскресеньям отец нежил сына-большака, разрешал ему поваляться почти до завтрака. При последних словах Ивана Ивановича Тереха не вытерпел, свесил голову с полатей:

— Брехать ты мастер, дядя Иван. Верно говорят: свинья борову, а боров всему городу.

— Ты чо разошелся-то?

— А то, что писаревым кухаркам не надо веры давать. Думы у них лакейские. Они тебе наговорят! Шкуру будут сдирать и все ласково: дорогой, мол, дядя Иван, мы сдерем с тебя шкуру, а царь поможет!

— Ну, ты, потише! — цыкнул отец.

— Посельгу посадили за треп и этого нашего полудурка тоже посадят, — добавил Гришка.

Но Тереху остановить было уже нельзя.

— Если хотите знать правду… Сама царица там, где в двенадцатом году рабочих расстреливали, денежки наживала. Она с хозяевами приисков — одна компания… А министр о расстреле на Ленских приисках сказал, что так было и так будет. Жди от него, от царя-батюшки, помощи, так последние штаны сползут. Это же паразиты!

— Стало быть, сметать всех надо?

— А как вы думали? Был я недавно на зимовье у Бурлатова. Там болезнь такая у телушек пошла, «повалка» называется. Так он приказал всех поколоть и сжечь… Вот так и с правителями нашими надо. Под корень.

— Ох, какой храброй, — начал заикаться Гришка. — Как бы тебя не угомонили!

— И чего тебе надо, хориная твоя морда? — Тереха спрыгнул с полатей.

Нашкодившим котом метнулся Гришка к двери. Знал: от души налупит старшой.

Иван Иванович, запрокинув голову, мелко, дробно хохотал.

На масленой неделе блинный дух шел по селу. Коней-бегунцов богатые мужики пшеничными сухарями прикармливали. Возились с хомутами, деревянными боронами и сохами-пермянками, готовились к весне те, что победнее. Из кожи лезла, чтобы не заморить своих бурух, голытьба. Жгли парни масленку.

Школа не работала. Сбилось здоровье учительницы. И хворать не хворала, и боли никакой не было, только потная ночью просыпается. Мечется, стонет во сне. И все время Макар стоит в глазах и будто укоряет за прошлые оплошности. Стыдно самой себе сознаться, но после того, как получила от него письмо, растревожилась душа. Много испытал в жизни Макар, хотя и был еще молоденьким. Быстро поднялся. И потянуло к нему Саню неудержимо.

«Читаю книжки. Тут разрешено, — писал он в письме. — Перечитываю больше старое, что у вас когда-то брал. И все кажется новым. При встрече смогу ли чем-то отблагодарить тебя, дорогая моя учительница, за мое просветление?»

— Меня? Благодарить? Я же виновата в твоем аресте, Макарушка!

Она лежала в темноте и в беспамятстве говорила, говорила:

— Останься живой, не сознавайся, береги себя! Хоть бы разочек взглянуть на тебя, мой великан!

Однажды глухой ночью, в середине недели, кто-то беспокойно постучал в окно. Саня отбросила запор. На пороге стоял он, целехонький, невредимый.

— Здравствуй! — он, улыбаясь, зажал здоровенной ручищей ее руку. — Не ждала?

— Ждала, — вспыхнула вся. — Очень.

Макар крепко обнял ее и поцеловал. Она заговорила полушепотом:

— Я знала, что ты вернешься. Чувствовала. И сны были такие, вещие…

— Сбежал я, Саня. С пересылки ушел. По лесам почти месяц двигал. Благо, не впервой.

— Розыск идет?

— Безусловно. Ясным месяцем перед властями, хотя и родниковскими, не покажешься.

— Сейчас чаю согрею. Отдохни. Придумаем что-нибудь.

Макара не узнать. На нем чиновничий треух, вельветовые шаровары и на высоком подборе сапоги… Только веснушки те же на переносье да шея такая же пружинистая, из одних сухожилий. К полуночи под полом они устроили из досок кровать. Застелили матрац чистыми простынями.

— Вот тут и поживешь пока. А потом… — Саня закрыла глаза, выдавились из-под ресниц слезы. — Наших почти половина по тюрьмам… Как быть? Шевельнуться нельзя.

— Что-то непохоже на тебя так пугаться… Выше нос держать требуется. Расслабляться не время.

Макар старался перевести разговор на что-то другое. Улегся на кровати, вытянулся, засмеялся.

— Как раз на мою длину доски. Славная хата. Переселиться тебе надо сюда же, хозяюшка.

Она вспыхнула опять, замерла, тихонько подложила еще одну подушку. Потушила свечу.

Синел над Родниками рассвет. Шептались около школы березки. Пропел первый петух.

Поскотина ранней весной убралась цветами и полыхала до самого августа, будто цыганский платок. С началом посевов учительница распустила школьников на летние каникулы. Сидели вечерами с Макаром, плотно занавесив окна. Часто приходил Тереха, коричневый от загара, с тяжело обвисающими руками.

Макарка мечтал:

— Может быть, сын у нас будет. Или дочка. Вот они-то уж новую жизнь увидят.

Саня несердито стукала Макара маленьким кулачком по спине:

— О боже мой, ну что ты говоришь?!

— Это да, это будет, — улыбался Тереха.

— Я как умела, учила вас видеть правду, — говорила Саня. — Сейчас вы, каждый, хотя бы по одному человеку этому же научили.

— Ты в этом сомневаешься?

— Нет. Но это трудно.

Многое случилось не так, как мечтали. Началась первая империалистическая война. В день объявления ее вломился в школу урядник с понятыми. Перевернули все вверх дном. Угнали Макара.

На сходе, когда начальство рассказывало о рекрутчине, мертвая висела тишина. Без горячности, какая бывала на таких же сходах по поводу дележа покосов, встречали Родники войну.

По-обыденному убывать стали люди. Как гороховые стручки отрывались от родного стебля. Был бойщик Егорка, а сегодня нет его. Ушли спасать Расею Иван Иванович Оторви Голова, Федотка Потапов, отец и сын Алпатовы.

Перед отправкой исповедывались в церкви. Отец Афанасий за неимением времени делал это чохом. Он закрывал ризой по три, по четыре новобранца, спрашивал:

— Не грубили отцу-матери?

— Грешны, батюшка! — отвечали новобранцы.

— Не обижали ближнего?

— Грешны, батюшка!

— Не богохулили ли веру господню?

— Не грешны, батюшка!

— Не слушали ли проповедей против богом данного правительства?

— Не слушали, батюшка!

— Да примет господь все ваши вольные и невольные прегрешения, воздаст вам в награду царствие небесное! — завершал исповедь поп и громко звал следующих.

Терентия забрили в первые же дни. Хотя очередь была и не за ним, но писарь сделал свое дело.

Виной тому была длиннохвостая деревенская сплетня. Вскоре после свадьбы поползли по деревне слухи: живет Марфушка-то вовсе и не с писарем, а с пастухом Терешкой. Шепнула об этом Сысою Ильичу супруга старшины, Татьяна Львовна, сваха любимая: «На гумне не раз видели и около озера. Ты уж гляди. Поучить бы надо!»

Разъяренным зверем заскочил Сысой Ильич после такого сообщения к себе на двор, прошел прямо в конюшню, справил нужду и взял кнут. Глаз его горел хищно, бородка вздыбилась.

— Иди скажи хозяйке, чтобы вышла, — рявкнул на работника.

Тот мигом слетал за Марфушей.

— Стерва ты, потаскуха! — писарь взмахнул длинным кнутом. — На моих пуховиках с чужим спать?

— Что-о-о?

— Блудная сука!

И тут взбеленилась Марфушка: схватила метлу, стоявшую возле телеги, начала тыкать в писарев нос:

— На тебе, старый хрыч, курея кыргызская!

Писарь ударил ее кнутом, но кнут, обернувшись змейкой вокруг Марфушки, выпал из рук. Рассерженная молодка начала бить Сысоя Ильича по голове. Писарь бегал по двору, закрывался руками. Стрельнула на штанах пуговица (остальные Сысой Ильич впопыхах застегнуть позабыл), сползли по колено плисовые, упал, завизжал:

— Брось, сатана проклятая! Брось, говорю!

На заборах уже сидели любопытные ребятишки.

— А здорово, слышь, она чешет!

— Так ему и надо, чирью!

— Все-таки жалко, робя, баба, а бьет!

— Кого там бить-то? Гниду?

Звякнула калитка. Заглянула в створ бегавшая в лавку Танька Двоеданка. Ахнула и скорее бежать. Стало все ясно: уж если Танька узнала с уха на ухо, то слышно будет с угла на угол.

— С топором бегала молодая-то за Сысоем Ильичом. Догола его раздела. Срубить голову метила, да не дали: работники помешали.