Око вселенной - Александр Экштейн

— Как мне надоели ваши бездарные морды, — ворчал Алексей Васильевич на собравшийся у его постели международный консилиум. — Вам только в морге парикмахерами работать, а вы умудрились стать мировыми светилами медицины.

— Но что мы можем сделать, Чебрак? — капризным и тонким голосом возмутился Симон Кольдье, французский онколог нейрохирургического акцента. — Все равно мы, рано или поздно, подохнем, в смысле покинем эту скорбную земную юдоль. Я не вижу здесь повода для особых расстройств. Впрочем, — успокоился экспансивный француз, — вы, я думаю, расстраиваетесь не по поводу смерти, а по каким-то другим, не понятным нам причинам.

— Говорите о себе, коллега, — вмешался Агди Рапос, — всё всем понятно. Если бы вы были больны, как Алексей Васильевич, то он вас смог бы отстранить от смерти лет на сорок, если не больше. А вот мы, присланные главами государств для спасения великого генетика, своими открытиями уже приблизившегося к тайне смерти, и следовательно, и к созданию эликсира долголетия, а там, чем черт не шутит, и бессмертия, ни фига не можем сделать, да простит меня Господь, если у него есть желание.

— Ну не можем, не можем мы, — стал постукивать себя в грудь английский трансплантационный нейрохирург, сумевший первым в мире осуществить пересадку головы от аварийного трупа к больному «растению» в лондонском госпитале Георга Кентского, — полностью заменить ваш скелет на другой, здоровый. Никто в мире, кроме вас, не возьмется за такую безумную пересадку.

— Интересно было бы посмотреть, — развеселился израильский онколог Нахум Опельбаум, — как Алексей Васильевич сам себе скелет менять будет. Это же песня!

— Вам бы только зубоскалить. — Алексей Васильевич почувствовал себя плохо и, прикрыв глаза, откинулся на подушки, сообщив присутствующим тихим голосом: — Я, конечно, понимаю, что уже без минуты покойник, но вот только никак не могу вспомнить — кто же говорил год назад, что у меня еще двадцать лет жизни в запасе? Кто же это говорил?

Присутствующие в апартамент-палате врачи переглянулись и стали тихо покидать ее. Когда все вышли, дверь вновь открылась, и в нее на цыпочках вошел Опельбаум. Он тихо подошел к постели забывшегося Алексея Васильевича и, приставив указательный палец к центру его лба, наклонился к уху… Алексею Васильевичу снился странный сон, в котором слишком выпукло и явно чувствовалось отсутствие сновидения. Маленький, не более десяти сантиметров, человечек, с бликующей улыбкой, напоминающей скибку перевернутого месяца, говорил ему, то расширяя, то прищуривая свои огромные, влажно-агатовые глаза:

— Ну что, уродец, умираешь? Ха-ха-ха. Не надейся, бледные демиурги не хотят тебя видеть, ты еще должен схлестнуться с лаоэрами, негодяй. Из-за тебя, братец, я вынужден подниматься на поверхность и прилагать усилия, дабы ты не вырвался из ямы жизни преждевременно. Ты придурок, уродец. У тебя вирусологическое, а не саркомное поражение соединительных тканей, крови и костного мозга. Ты этот вирус при захвате души получил, ублюдок в оболочке, хи-хи, — поиграл улыбкой «фавенок» айрини. — Завтра ты додумаешься, чем тебя можно спасти, и не умрешь, тем самым подтвердив свою репутацию гения гениев, идиот, хи-хи-хи…

В этом сне Алексей Васильевич четко знал, что это не сон и что он разговаривает со своим родным, одноклеточным, братом, который по какой-то причине считает его изгоем, но что это за причина, Алексей Васильевич так и не узнал, ибо сновидение его покинуло.

Интересно, во что это я опять вляпался? Похоже на то, что я как бы талант с неясными предпосылками для экстраординарного секс-творчества с патриотическим уклоном. Удостоверение, во всяком случае, мне выдали не просто железное, а лязгающе-железное. Карманно-картонный проблесковый маячок для метро…

Саша Углокамушкин со вздохом перекинул с одного плеча на другое огромную тяжелую сумку хозяйственно-дорожного типа и встал на эскалатор. В сумке лежали шесть уникальных суперусилительных плей-блоков для компьютера, маде ин Россия, из Новосибирска с любовью для ФСБ…

— Ты хотя бы толком понимаешь, о чем просишь? — спросила у него Степанида Грунина за утренним чаем. — И самое главное — для чего, а еще главнее — для кого?

— Не знаю, — честно признался Саша, — но надо. И не спрашивайте, зачем и кому.

— Хорошо, — легко, даже слишком легко, на взгляд Саши, согласилась Степанида Исаковна, — я дам тебе разрешение на выдачу плей-блоков «Орланд» из техотдела и не буду спрашивать, зачем тебе это нужно, но и ты будешь столь же готовно выполнять мои просьбы, помни об этом.

— Ладно, — кивнул головой Саша, — не забуду.

— Александр, — заглянул на кухню Юрий Бориславович, муж полковника Груниной, голубоглазый гигант двухметрового роста. — Хочешь, я тебе джинсы особым образом выглажу?

— Дорогой, — умилилась Степанида Исаковна, — в молодежной среде за глажку джинсов подсыпают крысиный яд даже в чай родителям, я уже не говорю о простых родственниках.

— Я же особым способом, Стеша, — не сдался Юрий Бориславович. — «Па-дэ-дэ Арнольда Краснинского» называется.

Саша Углокамушкин был оставлен полковником Груниной жить у нее, на Тверской восемнадцать. Степанида Исаковна объяснила это просто:

— Мы с мужем полюбили тебя как родного, это во-первых, во-вторых, я обязана, как преподаватель и твой самый главный руководитель, контролировать каждый твой шаг, знать все твои запахи и привычки. Я не должна упустить этот шанс — с твоей помощью взять Клэр Гастинг.

В глазах полковника Груниной после этих слов заполыхало холодное, зеленое пламя беспощадной страсти, заставившее Сашу Углокамушкина вздрогнуть от ознобного восторга.

— Возьмем, — решил не перечить ей Саша Углокамушкин, хотя абсолютно не понимал, о чем идет речь, что ему предстоит в будущем и кто такая Клэр Гастинг, которую нужно «взять». — Всех возьмем.

…Саша вышел из метро на станции «Сухаревская» и направился к дому Толика Лаперуза, вновь перекинув сумку с плеча на плечо.

Никогда, блин, не поверю, что вот эти три мента, выходящие из торговой палатки, как они только поместились там, не проверят у меня документы. А я им раз — удостоверение под нос, представляю, какие у них лица будут. Ну вот, блин, мимо прошли. Вот ведь фигня какая, документов не было — проверяли словно на мне папаха, бурка, кинжал и борода, с головой налысо обритой, а когда получил такой мощный ксивняк, перестали в упор видеть. А может, у меня в сумке калаши с рожками и гранаты по самое не хочу? Как начну сейчас гранатами кидаться, что тогда? Ели-пали, Углокамушкин, о чем ты думаешь, бандерлог неустоявшийся. Фу, черт, даже пот от стыда за себя прошиб. Хотя нет, не от стыда. Чувствую, ох, как чувствую, что у меня уже нет моих долларов в Таганроге, но это фигня, у меня есть теперь нечто более весомое, деньги меня не беспокоят. А что? Не знаю, но сегодня что-то произойдет у Лаперузы, что-то такое, чего не могу понять, но знаю точно…

— Эй! — Оборвав свои мысли, Саша ухватил за рукав проходившего мимо парня лет восемнадцати. — Постой рядом со мной секунду.

— Дорогой, — моментально прильнул к нему парень, — я могу на всю жизнь с тобой остаться.

— Стоять! — перепугался Саша, отстраняя от себя парня на расстояние вытянутой руки, но не отпуская его рукав. — Смотри!

Он указал на угол здания, в сторону которого шел «неоновый мальчик». Мгновение ничего не происходило, а затем под самой крышей от стены отделился фрагмент здания более ста килограммов веса и рухнул на пешеходную дорожку. По времени, если бы Саша не задержал, так и выходило, что дитя порока был бы уже мертвым.

— Я твой должник, — вспыхнул молодой человек, — вот мой телефон, — он сунул в руку Саши свой очень дорогой мобильник, — я тебе позвоню. — Кусая губы, чтобы не заплакать, парень махнул рукой и чуть не побежал, огибая кусок стены на асфальте, в сторону офиса фирмы «Орлэфрей».

Что такое телевидение для современного мира? Все! Это собеседник, это проникновенный домашний сплетник, доктор, учитель, семейный развратитель, лживый духовник, интеллектуальный пошляк, светоч мелкотравчатости, гуру для лениводушных, великий усреднитель, муж и жена для отупевших от одиночества и скрытая причина этого одиночества.

Что такое телевидение для современного мира? Все! Это дирижерская палочка в руках Власти, организующая плебсу хлеб, зрелище и женщин. Это оно, Телевидение, заставляет крутиться и работать толпу потребителей, которые должны купить, овладеть, употребить и поверить в то, что они на острие прогресса и современности. Это оно, Телевидение, изгибает, демонстрирует женщину так, что мужчины начинают видеть в ней, в первую очередь, престижный товар, во вторую — идеальную машину для секса. Телевидение хладнокровный зомбинатор, изощренный парализатор воли, капкан для всех, кто имеет с ним дело. Между заполнителями экрана и потребителями нет разницы, втемную используются и те, и другие. Трагедия демонстративно выпяченных политиков и вытолкнутых в мир богатства людей заключается в том, что именно они и являются самой порабощенной и зависимой частью человечества…