Честное пионерское! - Андрей Анатольевич Федин

часом слушались моих приказов всё лучше (хотя мышцы на них слегка побаливали). Я расправил плечи, горделиво приосанился. Отметил, что недалёк тот день, когда смогу без посторонней помощи не только слезть с кровати и посетить больничный туалет. Но и прогуляюсь в больничную столовую, куда трижды на дню уходил мой сосед по палате.

Я посмотрел в окно, где увидел стенды с уже знакомыми мне надписями. «С Днём Победы!» намекала на то, что совсем недавно страна любовалась очередным парадом на Красной площади в Москве. А вот «Слава КПСС!» почему-то напомнила мне о детстве — тогда подобные «славы» маячили по всему Великозаводску. Отметил, что восславлявший коммунистическую партию баннер слегка выгорел на солнце. Но вовсе не выглядел древним: он точно не провисел на стенде десятки лет — какой-то шутник повесил его там в прошлом или позапрошлом месяце.

Подумал, что ещё пять-семь лет назад городские власти не потерпели бы около больницы подобные советские лозунги. Ну а сейчас… страна озаботилась иными проблемами. Да и тематика СССР в народе становилась всё популярнее. Я бы не удивился, узнав, что пропагандировавший идеалы Советского Союза плакат повесил рядом с больницей вовсе не пенсионер. Такое сейчас могли бы проделать и подростки (те, что не застали пустые полки в советских магазинах, но слышали от дедов о «бесплатных» квартирах).

Мысли на политические темы пробудили во мне желание ознакомиться с новостями. С декабря прошлого года в мире случилось много интересного — в этом я нисколько не сомневался. Надя Иванова о политике не рассказывала. Да и о спортивных событиях не проронила ни слова. Я не сомневался в том, кто выиграет нынешний чемпионат страны по футболу — интрига в этом сезоне отсутствовала. Но вот о результатах встреч в Кубке России я бы послушал. Мне думалось, что у «ЦСКА» в этом году появились шансы — после вылета из Кубка питерцев.

Вернулся из столовой рыжий сосед. Он жевал на ходу булку — сорил крошками на пол. Я поинтересовался у него, ловит ли в нашей палате интернет. Парень похлопал глазами, ответил мне с набитым ртом — неразборчиво. Но по его лицу я понял, что с интернетом в детском отделении — беда. Да и разве сидел бы конопатый в палате без планшета, будь отсюда доступ в «сеть». Спросил у рыжего, где он прячет свой телефон (ведь не бросили же его родители здесь совсем без связи). Парень прожевал булку — покрутил пальцем у виска.

— В тумбочке его держу, — сказал он. — Вместе с телевизором.

Я не понял: пошутил ли он, или парень говорил серьёзно. Не поверил в полное отсутствие у него связи с родителями. В то, что он изнывал от скуки, но при этом не «мучал» лежавшие в тумбочке гаджеты — тоже не верилось. Конопатый мальчишка мне и раньше казался странноватым. Теперь же я всерьёз задумался: действительно ли находился сейчас в педиатрии. Или же меня упекли в иное отделение, где у больных отбирали все «опасные» вещи. Масло в огонь сомнений подлило воспоминание о моих «приступах».

«Доктор говорил, что с возрастом это пройдёт», — говорила Надя Иванова. Мне померещился в этих её словах новый смысл. Если доктор знал о моих «проблемах»… Не от этих ли «видений» меня тут лечили в первую очередь? Рыжий мальчишка затолкал в рот остатки булки. Вытер об штаны руки. Я напомнил себе, что парнишка свободно прогуливался по больничным коридорам. Да и решёток на окне нашей палаты не было — это обстоятельство не соответствовало моим представлениям о психбольнице.

* * *

В этот же день я попросил телефон у Нади Ивановой — не в «вечное пользование», а чтобы разок позвонить. По изменившемуся выражению на лице женщины сообразил, что затронул «щекотливую» тему. Мама Миши Иванова взглянула на меня с нескрываемой тревогой. Погладила меня по голове (проверила, не поднялась ли у меня температура?). Ответила она не сразу — с десяток секунд задумчиво смотрела мне в глаза. Надежда Сергеевна либо не хотела, чтобы я поддерживал связь с «внешним миром», либо в больнице всё же существовал запрет на пользование электронными устройствами (в подобных местах я бывал редко, поэтому не представлял, нормальное ли это явление).

Надя Иванова сказала, что в моём отделении есть телефон. Вот только «его шнур не дотянется до палаты». Пообещала, что когда я стану на ноги, она проводит меня к сестринскому посту — договорится с медиками, чтобы мне позволили сделать звонок. Улыбнулась, поцеловала меня в лоб (уже смирился с этой её привычкой). Спросила, с кем именно из своих друзей я хотел бы пообщаться. Высказала предположение о том, почему меня не навещали в больнице одноклассники. Сказала, что навещать меня детишкам запретили родители: испугались «поднявшего голову» этой весной вируса гриппа. При упоминании вируса Надя смущённо отвела взгляд — я сделал вывод, что лгать она не умела.

* * *

Утром, после завтрака, я не улёгся отдыхать, как посоветовала санитарка. Уселся на кровать, дотянулся до лежавшей на тумбочке книги. Надя Иванова вчера продолжила чтение. Но одолела лишь пару глав: много времени потратила на болтовню о наших с ней «наполеоновских» планах на лето. Оказалось, что они с сыном хотели в июне поехать в Москву — мечтали посетить Большой Московский государственный цирк и зоопарк. Однако «очередной приступ» спутал их планы. Надя «успокаивала» меня — убеждала, что мы непременно осуществим свою мечту в следующем году. Говорила, что Москва «никуда от нас не денется».

Чуть не ляпнул в ответ, что семь лет назад исходил Московский зоопарк вдоль и поперёк (в компании с младшим сыном). Но вовремя прикусил язык. Потому что решил для себя: стану изображать в этом своём «видении» шаблонное поведение десятилетнего ребёнка. Пришёл к выводу, что происходившие в этом «медикаментозном сне» события придерживались привычной для меня логики, как в реальности (если отбросить тот факт, что я очутился в теле школьника). А потому рассказы о «другой» моей жизни выглядели бы более чем странно. Я не делился с Надей своими воспоминаниями: не желал сменить педиатрическое отделение на психиатрическое.

В том, что Москва подождёт, я с Надеждой Сергеевной согласился. Объявил женщине, что «совсем не расстроился». Получилось убедительно. Ведь я действительно не желал толкаться и потеть летом в метро. Великозаводск в двадцать пять раз уступал столице в численности населения. Хотя по площади был меньше всего раз в десять. Маленьким городом я его не считал. Но лишь в шумной и суетливой