Мое преступление - Гилберт Кийт Честертон

– О, как сказал бы доктор Браун, более чем естественные явления природы, – отвечал Трегерн. – Ведь сквайр рассказывал нам, что подобный звук издают деревья на сильном ветру, помните? С моря дует довольно свежий ветер, полагаю, к рассвету разразится шторм.

Вместе с рассветом и в самом деле налетел сильный ветер, и багряное море вспенивалось, бросаясь на изрытые кавернами скалы. Сперва лес на фоне предутреннего неба стал темнее и контрастнее, и теперь над серой толпой стволов, сбившихся в единое пятно, в свете начинающегося дня можно было разглядеть зловещую троицу – павлиньи деревья. В их силуэтах, состоящих из длинных линий, Пейнтеру мерещилась не то змея, не то спираль. Ему даже показалось, будто он видит, как они медленно кружат вокруг своей оси, словно бы танцуя, но то был последний привет сказочной страны: через несколько мгновений сон овладел им. Ему снилось, как он пытается продраться сквозь частокол овеществленных незаконченных историй, в каждой из которых шумит море и ревет ветер, а со всех сторон раздаются скорбные крики деревьев гордыни.

Когда он проснулся, был белый день и можно было хорошо разглядеть не только лес и сад, но и поля, и фермы на мили отсюда. Дневной свет обычно дарит некоторое просветление и разуму, даже если позади бессонная ночь, так что Пейнтер, охваченный тревогой, вскочил – и обнаружил, что и остальные его товарищи стоят на лужайке в таком же тревожном ожидании. Не было нужды спрашивать, чего именно они ждут. Конечно же, рассказа своего эксцентричного друга, эксперимент которого (из неосознанного страха или из соображений чести) не решились прервать, о его ночных приключениях; рассказа смешного, или обыденного, или каким там он будет. Но час шел за часом, а в лесу не было никакого движения, разве что случайная птица перепархивала с места на место. Сквайр, как и большинство подобных ему людей, был жаворонком, так что вряд ли стоило предполагать, что он заспался; напротив, судя по тому, как он был возбужден вечером, скорее всего, ему и вовсе не удалось заснуть. Однако он все же до сих пор не проснулся и не пришел – возможно, всплеск эмоций сменился переутомлением. Когда солнце уже стояло в зените, Эйш развернулся к остальным и высказался грубо, но по делу.

– Так что, идем в лес? – с некоторым сомнением спросил Пейнтер.

– Я пойду, – просто сказал Трегерн. Все посмотрели на него, а он вздернул подбородок и добавил: – Нет-нет, не утруждайтесь. Хорош был бы верующий, который боится взглянуть на то, во что верит.

И снова они смотрели, как человек поднимается по извилистой белой тропе и исчезает в серой громадине леса, но на сей раз долго ждать его возвращения не пришлось.

Прошло лишь несколько минут, и он снова возник в лесных воротах. Медленно идя по траве, он подошел, остановился возле доктора, стоявшего ближе всех к лесу, и что-то сказал. Слова его были переданы остальным, и их повторяли снова и снова, сопровождая возгласами недоверия. Все бросились в лес, но вскоре выбежали оттуда, сообщили новости зевакам, собравшимся у дома, и мгновенный беспроводной телеграф, столь распространенный в сельской местности, разнес известие раньше, чем его успели как следует осмыслить. Еще не село солнце, но четверть графства уже знала, что сквайр Вейн исчез, будто лопнувший мыльный пузырь.

И хотя эта дикая история быстро разлетелась и тщательно обдумывалась, прошло немало времени, прежде чем у нее возник даже намек на продолжение. За это время Пейнтер из вежливости покинул дом, исполненный скорби, а скорее нескончаемых вопросов, и переехал в деревенскую гостиницу. Барбара Вейн была рада видеть его, принимать его сочувствие и слушать его рассказы путешественника, так что он часто навещал ее, равно как и юрист с доктором – на правах друзей семьи. Даже Трегерна Барбара не отвадила, и время от времени он приходил под предлогом помощи в поисках. Все пятеро не раз собирались за тем самым старым столом, за которым в последний раз обедал несчастный хозяин. Барбара вновь напоминала каменную статую, хотя на сей раз трагическую. Она не выказывала никаких эмоций с того самого утра, когда выяснилось, что сквайр пропал; тогда же она разразилась странными речами, удивившими многих.

Тогда она медленно вышла из дома, куда накануне ее благоразумно отослали, и по ее лицу было ясно, что она уже все знает. На крыльце позади нее стоял Майлз; наверное, он и рассказал.

– Не расстраивайтесь слишком сильно, мисс Вейн, – негромко и довольно нерешительно произнес доктор Браун, – поиски только начались. Я уверен, что мы найдем… какое-то простое объяснение происходящему.

– Доктор прав, – произнес Эйш своим обычным уверенным тоном, – и я сам…

– Доктор неправ, – возразила бледная девушка, – мне лучше знать. Прав поэт. Поэт всегда оказывается прав. О, он здесь с начала времен, он видел чудеса и кошмары, сопровождающие нас на пути и скрывающиеся под кустом или за камнем. Вы и ваше врачебное искусство, ваша наука… Вы существуете здесь всего лишь жалких несколько поколений и за это время не побороли даже тех своих врагов, которые поражают человеческую плоть. О, простите, доктор, я знаю, что вы славно сражаетесь, но лихорадка все приходит и приходит в деревню, и люди все умирают и умирают. А теперь и мой бедный отец умер. Господи, помилуй нас всех! Все, что нам осталось, – это верить в Господа, ведь не верить в бесов мы не можем.

Сказав это, она медленно пошла прочь, и никто не решился последовать за ней.

Весна уже сменялась летом, и над круглым столом, стоявшим в саду, раскинулся зеленый купол из листвы, когда американец, сидя там с двумя своими приятелями – юристом и врачом, – начал разговор с того, что давно его мучило.