Спальня королевы - Жюльетта Бенцони

Вероятно, она могла бы с этим примириться, как ее нежная и благочестивая тетушка Луиза смирилась с фаворитами своего супруга. Конечно, королевская корона и мантия прибавляют решимости тем, кто достоин их носить. Но теперь никто даже и не заговаривал о том, что сын Габриель д'Эстре когда-нибудь взойдет на престол. И все-таки пришлось подчиниться. Не приказу короля, нет. Генрих IV отлично понимал, что у него нет никаких средств заставить мадемуазель де Меркер выйти замуж за его незаконнорожденного сына. Ей пришлось склониться перед волей герцога Лотарингского, короля Англии, являвшегося тогда главой семьи. Он, Генрих II Добрый, женатый первым браком на Екатерине Бурбонской, сестре Генриха IV, намеревался и в дальнейшем сохранить хорошие отношения со своим зятем. Он совершенно ясно дал понять, что этот брак его устраивает и двум мятежницам, матери и дочери, следует покориться. И тут Франсуаза слегка вздохнула — это была просто замечательная свадьба!

Даже теперь, вспоминая об этом, Франсуаза Вандомская не смогла удержаться от улыбки. Она как будто снова видела часовню дворца в Фонтенбло, усыпанную благоухающими цветами, сверкающую огнями свечей и переливающуюся блеском драгоценных камней на женских украшениях. Ночь 5 июля 1609 года. Герцогиня снова видела Сезара, к тому времени уже сильно обогнавшего ее в росте, блистательного и величественного в белом атласном камзоле. Ровно в полночь он встал рядом с ней, чтобы поклясться в любви и верности. Как он улыбнулся невесте, беря ее за руку! Юная Франсуаза была прелестна, но в ее лице он улыбался еще и всей Бретани, провинции, которую ему подарили год назад и которой отныне принадлежало его сердце. В этот вечер Сезар чувствовал себя счастливым, и Франсуаза тоже. Правда, она на мгновение впала в панику, когда молодую чету уложили в кровать, но ведь было отчего. Генрих IV, губы растянуты в улыбке от уха до уха, взял табурет и преспокойно устроился в изголовье! Думал ли он и в самом деле там остаться? Новобрачная подняла на свою залитую слезами мать полный ужаса взгляд. Она не представляла, что должно последовать. Поступок короля был выше ее понимания. Герцогиня де Меркер ограничилась тем, что посоветовала дочери выполнять все, что от нее потребуют, хотя некоторые вещи могут ей показаться странными. Король откровенно смеялся.

— Осушите же ваши слезы, кузина, — обратился он к герцогине. — Я отлично натаскал моего сына. Впрочем, желаю в этом убедиться лично.

Сезар тоже засмеялся, нисколько не сконфуженный, и повернулся к своей молодой жене. Та лежала ни жива ни мертва.

— Ну что же, мадам, надо доставить удовольствие королю… и нам самим! — весело объявил он. И, не обращая больше внимания на коронованного наблюдателя, Сезар обнял Франсуазу. К своему огромному удивлению, она тоже и думать забыла о нескромном короле. Но тот почти сразу на цыпочках вышел, задернув полог кровати…

Они три раза занимались любовью. Сезар был опытен и догадлив, ах, как с ним было легко и прекрасно! Все было так весело, как будто они играли. Франсуаза, в те времена очень тоненькая и не слишком щедро награжденная женскими формами, обнаружила, что ее молодого мужа все это устраивает и ничего другого ему не нужно. Он ненавидел толстых женщин еще больше, чем всех остальных. И чтобы ему понравиться, следовало фигурой больше походить на мальчика. Во время этой свадебной ночи, отмеченной многими неделями празднований и веселья, родилась удивительная чета. Отныне супруги стали сообщниками, объединенными уважением и привязанностью, которым не суждено было длиться долго. Франсуаза, черпающая силы в истинной вере, прекрасно поняла, что этим следует ограничиться. Она обнаружила, что никакая другая женщина не заставит сердце ее мужа биться сильнее. Сезар слишком любил свою мать, блистательную Габриель, и она покорила его навсегда. Что же до юношей, которыми герцог любил себя окружать, он не допускал, чтобы у его жены возникали подозрения по этому поводу. Герцог Сезар по-своему любил жену и вел себя очень умно и осмотрительно. И к тому же он обожал троих прелестных детей, которых она ему подарила. Дети только укрепили союз, оказавшийся куда более удачным, чем можно было надеяться. Веселость и беззаботность Сезара, его страсть к роскоши, его сумасшедшая храбрость превращали его в очень привлекательного спутника жизни, тем более что он смог по достоинству оценить более суровый характер своей жены, которую он называл «моя дорогая Мудрость».

Мысль о его аресте потрясла Франсуазу. Герцог Вандомский был человеком огромных пространств, бурь, скачек наперегонки с ураганом, битв и больших шумных сборищ с друзьями по возвращении с охоты. Если он настолько полюбил Бретань, то именно потому, что там он нашел владение по своему сердцу — дикое, гордое и грандиозное. Можно ли представить такого человека запертым в четырех стенах каменного мешка, в ожидании одному богу известно какого суда, вдохновленного ненавистью и предвзятостью. Потому что никогда — Франсуаза могла бы в этом поклясться памятью своей матери — Сезар даже не помышлял покушаться ни на жизнь, ни на здоровье своего брата короля. Он ненавидел кардинала Ришелье, это надо признать, и тот платил герцогу той же монетой. К несчастью, кардинал-министр оказался сильнее.

«Я должна вызволить его из этой передряги», — повторяла про себя герцогиня. Но как? Какими средствами? Она и представить себе не могла, что человек в пурпурной сутане наберется смелости потребовать голову принца крови. И все-таки не смогла отогнать видение — она и дети, все в черном, стоят на коленях в кабинете кардинала и умоляют о милосердии. Этот неотвязный образ возмущал ее врожденную гордость принцессы Лотарингской и гордость просто женщины. Но Франсуаза знала, что ради спасения Сезара она пойдет и на это.

Вошла одна из ее приближенных и объявила, что возвратился конюший. Герцогиня оторвалась от своих раздумий, так далеко унесших ее, и пришла в себя. Она тоже должна действовать…

— Что вам удалось узнать? — спросила герцогиня Вандомская, когда Рагнель, все еще под влиянием пережитого, склонился перед ней.

— Ах, мадам, все еще хуже, чем мы могли себе представить. Мадам де Валэн, ее слуги и дети, все перерезаны в собственном замке.

— Перерезаны?!

— Только это слово и подходит. Повсюду кровь и трупы. И я так и не пойму, каким чудом маленькая Сильви смогла ускользнуть от убийц. Ее кормилица, попытавшаяся убежать с ней на руках, убита посреди двора. Она, вероятно, упала на девочку и закрыла ее своим телом. Судя по всему, малышке удалось выбраться позже.

— Но кто мог это сделать? И почему?

— Вот это я и собираюсь выяснить. Если вы позволите, то займусь этим завтра же. А сейчас надо позаботиться о христианском погребении всех этих несчастных, не дожидаясь, пока до них доберутся дикие звери или за дело примется дневная жара…