Костер и Саламандра. Книга 1 - Максим Андреевич Далин

– Вы можете помочь, государь, – сказала я. – Приказать Эгмонду слушать её высочество…

– Эх, леди чернушка! – улыбнулся король. – Мужчину можно заставить слушать женщину только силой – и только пока действует эта сила. Кто знает, что будет, когда я закрою глаза? Меня не будет, а Ленора будет. А мать всегда была для сына большим авторитетом, чем я… к сожалению.

Виллемина кивала и улыбалась безмятежно и лихо. И я читала в её улыбке: ну и помоги тогда Бог Эгмонду.

– Да! – спохватился король. – А отчего ты так коротко острижена, леди чернушка? Как мальчик из порта.

– Волосы сгорели, – сказала я. – Никак не отрастут.

* * *

Гелхард мне бант с фрейлинским шифром сам к рукаву приколол. Приказал Оливии принести – и приколол в присутствии всей орды фрейлин. И сказал:

– Малютка хочет видеть тебя камеристкой – я это утверждаю, цветик.

Я случайно при нём сказала, что отец называл меня «цветик», – и он тут же назвал меня так. Сердце мне разбивал, ехидный гад.

Мы с Вильмой в тот день у него сидели до темноты. И обедали у него – вернее, мы ели, а он, глядя на нас, проглотил две ложки бульона. Мы его ещё упрашивали, лебезили и подлизывались, сами выпили целое море этого бульона, но всё равно он не смог одолеть даже небольшую чашку. Откуда у него при этом брались силы с нами шутить и расспрашивать меня – не представляю.

Он ведь был уже почти мёртвый внутри, король Гелхард. Страшная болезнь жила у него под рёбрами, как какой-то злобный чешуйчатый спрут: тянула щупальца по всему телу, Дар ощущал её как полную безнадёгу, сплошную чёрную боль. А лейб-медики только и выписывали ему настойку опиума, чтобы немного заглушить эту боль. Никаких лекарств больше не знали.

Он даже заснуть не мог после опиума. Этот спрут его только слегка отпускал, разжимал хватку – боль ослабевала. И тогда Гелхард был королём.

Он всё это время был королём.

Наверное, он в чём-то прав: некоторым помазанным на престол даёт силу Господь. Ну или сила была у него изначально – и тогда это означало, что не такой уж он и пустой, дом Путеводной Звезды. То ли это королевский Дар, то ли тёмный – не берусь судить, но какой-то Дар у Гелхарда был.

Вильма очень его любила, короля.

И я. Привязалась к нему со страшной силой за эти дни.

– Леди чернушка, конечно, не должна бояться общества живого мертвеца, – сказал он после обеда, будто собирался нас выпроводить, – но как же ты не боишься, малютка? Может, вам бы лучше заняться девичьими делами?

– Вышивкой? – спросила Вильма невинно. – Но вы же обещали милость и амнистию, государь!

– Я тоже, между прочим, не умею вышивать, – сказала я. – Я тоже прошу милосердия.

– Что ж, – согласился Гелхард. – Тогда ты будешь развлекать нас историями. Расскажи о своей жизни. Предположу, что и малютке это будет крайне интересно… а я попытаюсь понять, хоть я и порос мхом предрассудков.

Вот тогда я им всё и рассказала.

В кабинете Гелхарда было сумеречно: дождь барабанил по стёклам, мокрое рыхлое небо, тяжёлое от дыма, лежало на крышах Большого Совета и Библиотеки, за окнами стояла туманная осенняя темень. Мы зажгли два рожка в золотистых шариках – и мне легко вспоминалось в этом маленьком свете.

Усадьба Полуночного Костра, где я родилась, – не замок какой-нибудь, а небольшой дом с высокой башенкой из местного шершавого серого песчаника – стояла на высоком морском берегу, посреди соснового бора. Это всё во мне с детства: запах сосновой смолы и моря, шум ветра и волн, злые шторма, когда брызги долетают до окон нашей гостиной…

Я жила в башне, просыпалась – и видела морской простор. Если каждое утро, с раннего детства, ты видишь море и небо – не получится из тебя благонамеренной барышни. Всё время будет тянуть туда… в невозможную даль, где солнечный свет сливается в небесном мареве с мерцающей водой. Бабушка так и говорила: не заглядывайся, не мечтай. Нехорошо.

А отец и не ждал, что я вырасту благонамеренной.

– Они предательницы, порядочные женщины, – говорил он. – Твоя мамаша, цветик, была и порядочная, и красавица, а предала нас с тобой. Моего рода испугалась, твоей ладошки… Сбежала с каким-то… да и пусть её… Ты у нас, цветик, порядочной не будешь, да и красоту твою только умный рассмотрит. Ты хорошей будешь. Честной, как море: коль шторм – так не прикидывается штилем.

Бабушка втайне от отца пыталась научить меня быть порядочной, только ей не удавалось. И корсет меня душил, и сидеть взаперти я не любила – лазала по окрестным скалам, как мальчишка, собирала ракушки, запекала мидий в костре… няне было меня не остановить, присматривал за мной дворецкий отца, давно списанный на берег боцман, который умел делать руками абсолютно всё.

Кроме тех чудес, которые выходили у отца и у меня.

Отец был великолепный скульптор и механик… нет, не так. Отец был такой механик, что немного некромант. У него была искорка Дара, этой искорки хватало на некоторую потусторонность, иномирность кукол, которых он делал. Был у отца крохотный профессиональный секретик, да…

И я играла бронзовыми и фарфоровыми детальками с самого раннего детства. И косточками. Отец знал, как одухотворят и какой притягательной сделают куклу несколько тоненьких косточек, заклиненных внутри бронзовых трубок механизма. Неощутимой капли Дара хватало отцу, чтобы он начинал таинственно мерцать в кукольных глазах. В полумраке эти заводные дивы казались потрясающе живыми… Мы были совсем не богаты, клочок земли, вечно сданный в аренду, почти не приносил дохода, но если отец продавал куклу – мы целый год жили без всякой нужды, а в иные годы ему случалось продать несколько шедевров.

К отцу приезжали важные и чудовищно богатые господа из столицы и даже из-за границы – смотреть на кукол. Я не любила гостей: мне говорили «не забудь про муфту, цветик», но я любила смотреть, как они встречаются с куклами отца в первый раз.

Не у всех куклы вызывали восторг, хотя многих восхищали до экстаза, чуть не до слёз. Некоторые приходили в ужас. Одна нервная дама сказала: «Боже, они смотрят словно из загробного мира!» – и сбежала, но её спутник заплатил за автоматон, изображающий девочку за прописями, целое состояние. Именно потому, что глаза куклы смотрели словно из загробного мира. Многим хотелось себе этот восторг, этот ужас.

Тем более что куклы-то безопасны.

Просто фарфоровое и бронзовое тельце