По велению сердца - Данеэла Стил

– А в Ирландии вам как? Чувствуете себя как дома? — спросила она, встретив его взгляд.

– Теперь уже да. Я вернул себе дом моих предков. Теперь лет сто буду его ремонтировать. Когда мне его продали, он на глазах рассыпа’лся. Кое-где и сейчас сыплется. Огромный старинный дом в стиле Палладио, построенный сэром Эдвардом Ловеттом Пирсом в начале восемнадцатого века. К несчастью, родители умерли задолго до того, как я выкупил дом, а Майкл считает это приобретение безумной затеей. — На каминной полке стояла фотография дома, О’Нил взял ее и протянул Хоуп. Действительно, особняк был очень большой, в классическом стиле, с массивной лестницей, ведущей к парадному входу, и двумя флигелями с колоннадой. На переднем плане был запечатлен Финн верхом на статном вороном коне. Одно слово — настоящий хозяин старинного имения.

– Потрясающе! — восхитилась Хоуп. — Представляю, чего стоит его реставрировать.

– Да, проект солидный, но я это делаю с любовью. Когда нибудь оставлю Майклу в наследство. Надо успеть привести его в порядок — а значит, жить мне еще не менее ста лет. — Он рассмеялся, Хоуп вернула фото. Она уже пожалела, что нынешняя съемка назначена не в поместье. В сравнении с его выдающимся средневековым имением этот лондонский домишко выглядел просто игрушечным. Впрочем, издательству нужен портрет крупным планом, а для этой цели окружающая обстановка не имеет значения.

– Пойду дам указания ассистентке, — сказала Хоуп, поднимаясь. — Нам потребуется некоторое время на установку аппаратуры и света. У вас есть предпочтения, в какой комнате сниматься? — Она еще раз огляделась по сторонам. Ей нравилось, как он выглядит на этом диване, расслабленный, увлеченный рассказом о своем родовом гнезде. Еще ей хотелось поснимать его за рабочим столом. И пару кадров, пожалуй, стоит сделать у книжного шкафа. Никогда заранее не скажешь, где именно случится чудо. Для этого надо начать работать и установить с клиентом контакт. На первый взгляд работать с Финном будет несложно, он производит впечатление человека открытого и незажатого. А его глаза говорят о надежности и верности. В нем чувствуется теплота и чувство юмора, как бывает у людей, хорошо знакомых и с людскими слабостями, и с жизненными невзгодами. Глаза все время будто посмеиваются. И сексуальность в нем тоже присутствует, но в сдержанном, аристократическом плане. А вот признаков любвеобильности или хуже того — распутства она в нем не заметила, что бы там ни говорил ее агент. Конечно, с такой обаятельной внешностью легко прослыть бабником. Финн был наделен удивительным обаянием и мужественной внешностью, и Хоуп подумала, что такой мужчина наверняка способен на глубокие и сильные чувства. И Хоуп догадывалась, что, когда он включает обаяние на полную мощь, устоять перед ним действительно сложно. Она была рада, что ей это не грозит, что у них сугубо рабочие отношения. В разговоре Финн высоко отозвался о ее творчестве. По некоторым вопросам и репликам она поняла, что писатель наводил о ней справки в Интернете. Он, кажется, знал обо всех ее выставках, даже о тех, о которых она сама давно позабыла. Короче, был неплохо информирован на ее счет.

Хоуп спустилась вниз и помогла Фионе разобраться с аппаратурой. Объяснила задачи, после чего они вместе поднялись на второй этаж и на месте обсудили, как ставить свет. Она решила, что сначала поснимает писателя на диване, потом — за письменным столом. Хоуп смотрела, как Фиона готовит съемку, а Финн тем временем удалился в спальню и появился только через час, когда Хоуп послала к нему горничную сообщить, что у нее все готово. О’Нил вышел в мягком голубом кашемировом свитере — под цвет глаз. Свитер ему очень шел, он выглядел в нем подтянутым, сексуальным и мужественным. Он был чисто выбрит и причесан.

– Готовы? — Хоуп улыбнулась и взяла в руки «Мамию». Показала, как лучше расположиться на диване, а Фиона опробовала свет, включив софиты под отражателем, Хоуп на минуту отложила большую камеру и пару раз щелкнула «Полароидом», чтобы продемонстрировать, как примерно будет выглядеть фото. Финн одобрил. И Хоуп начала съемку, переходя с «Мамии» на «Лейку» и «Хассельблад». Преимущественно она работала с цветной пленкой, но отсняла и несколько черно-белых кадров. Ей всегда казалось, что черно-белые снимки смотрятся интереснее, правда, издательство заказало портрет в цвете, да и сам писатель был за цветное фото. Он считал, что на задней обложке цветной портрет будет выглядеть более естественно и создаст у читателя ощущение близости к автору, а черно-белое фото излишне высокохудожественно.

– Последнее слово за хозяином, — улыбнулась Хоуп и снова приникла к объективу. Финн рассмеялся.

– Нет уж, художник здесь вы. — Он держался перед камерой совершенно свободно, непринужденно менял поворот головы и выражение лица, как человек с огромным опытом фотосъемки, что, впрочем, соответствовало действительности. Ведь это был портрет для его одиннадцатой книги, причем все написанные за двадцать лет романы неизменно становились бестселлерами. В свои сорок шесть лет он занимал заметное место в современной американской литературе — подобное тому, какое она занимала в своей профессии. И трудно сказать, кто из них двоих был более знаменит и почитаем. В своих областях они достигли примерно равного мастерства и статуса.

Фотосессия продолжалась час, Хоуп то и дело хвалила свою модель за удачное движение или поворот головы, она уже видела, что сумеет выбрать нужный кадр из отснятого за первые тридцать минут, но решила подстраховаться. Она велела Фионе перенести свет ближе к письменному столу, предложила Финну сделать получасовой перерыв и, может быть, переодеться в белую рубашку, но не застегивать пуговицы доверху. Он спросил, не прерваться ли им на обед, на что Хоуп отвечала, что предпочла бы сначала закончить работу — если он не против. Ей не хотелось терять настроение, она боялась, что после обеда работать уже не захочется. По опыту она знала, что, раз контакт с моделью установлен, лучше закончить съемку не прерываясь. Долгий обед или бокал вина могут испортить настрой одному из них, а то и обоим, а это было совсем нежелательно. Пока то, что они делали, вызывало у нее воодушевление. О такой модели для портрета, как Финн О’Нил, можно было только мечтать, да и собеседник он был интересный. Время летело незаметно.

Через полчаса он вернулся в гостиную, как и просила Хоуп, в белой сорочке, и расположился за своим роскошным письменным столом. Хоуп убрала компьютер, уж больно неуместно он выглядел на фоне старинной мебели. И вновь подумалось, что снимать такого человека, как О’Нил, одно удовольствие, он все время шутил, развлекал ее анекдотами и историями из жизни знаменитых художников и писателей, рассказывал о своем родовом гнезде в Ирландии, а еще о своих проделках во время юношеских путешествий по миру. Когда же он заговорил о сыне и о том, как растил его без рано ушедшей матери, на глаза его даже навернулись слезы. Их беседа доставила Хоуп столько приятных минут, что она ни в малейшей степени не сомневалась, что ей будет из чего выбрать кадр для обложки.