Полнолуние - Сергей Белошников

– Да вы что, огольцы, совсем одурели?! Это вам не дворняга! Руки убрать! Немедленно!

Пахомыч весьма ощутимо шлепнул по чьей-то настырной пятерне, норовившей просунуться в вольеру:

– Убрать, что я сказал!.. Николай Сергеевич! – взмолился егерь, повернувшись к Бутурлину. – Выручай, прочти им научную лекцию об этом звере, а то получим мы с тобой сегодня молодой свежатинки. Они же, считай, городские – живого волка в глаза не видели!

Директор шагнул к Пахомычу и поднял руку. Этот легкий жест мигом утихомирил ребят. И в наступившей тишине Николай Сергеевич тем отечески-строгим голосом, который так любили и уважали все детдомовцы, сказал:

– Дети! Запомните, пожалуйста, раз и навсегда. Это – не собака. Это волк. Он не станет лаять – кстати, он лаять и не умеет-или пугать понарошку, как обычно это делает собака, чтобы к ней не приставали. Волк – животное дикое и опасное, прошедшее длинный путь отчаянной борьбы за выживание. Конечно, он не станет убивать, если не будет голоден или на то не будет особой причины. Но если он почувствует хоть малейшую опасность, грозящую, по его волчьему разумению, его жизни, он убьет мгновенно и без предупреждения. Такова его природа. Он – волк. Таким он создан. Поэтому я категорически запрещаю вам подходить в нему, совать руки в вольеру и тем более пытаться его погладить… Но и ему очень непросто выжить в нашем сегодняшнем мире. Тем более такому маленькому – не волку даже, а волчонку. Но он, как всякое живое существо, заслуживает уважения. Помните, в киплинговской книге о Маугли, которую вы все читали, есть эдакий нахальный обезьяний народ? Так вот, давайте не будем подражать этому народу. Вы уже с ним познакомились. Теперь пойдемте, не будем ему надоедать. Тем более что Иван Пахомович с Кириллом должны его сейчас покормить. Пойдемте.

Подчиняясь властному голосу директора, воспитанники потянулись назад к детдому. Филипп неохотно пошел вместе с остальными, то и дело оглядываясь на присевшего у вольеры Пахомыча. Там, вместе с егерем остался его брат Кирилл, давний и единственный любимец Ивана Пахомовича. Все знали об их особых отношениях – и старый и малый одинаково беззаветно любили всякую лесную живность.

Надо было что-то придумать. Филипп замедлил шаг, приотставая от остальных и незаметно забирая чуть влево, к коровнику. Убедившись, что никто за ним не наблюдает, он резко нырнул в кусты смородины и, пригибаясь, побежал обратно к вольере. Остановился за углом кирпичной постройки и стал жадно наблюдать. Ни Пахомыч, ни Кирилл его возвращения не заметили. Филипп присел на корточки, не сводя горящих глаз с волчонка.

– Я тебе, Кирюша, сейчас покажу, как его кормить, – приговаривал Пахомыч, ловко кроша острым охотничьим ножом шмат кроваво-красной говядины прямо на заскорузлой мозолистой ладони и сваливая кусочки мяса в помятую алюминиевую миску. – Но сейчас, похоже, он есть не будет… Он нас стесняется. Гордости в нем еще много, хоть и голодный – сразу видно. Я ж его перед выездом сюда не кормил, боялся, что в дороге ему поплохеет… Ну, гляди внимательно, Кирюша.

Пахомыч приоткрыл дверцу вольеры и боком чуть протиснулся в нее. Затем осторожным, но в то же время уверенным жестом придвинул ближе к центру вольеры миску с накрошенным мясом. И тут же, не отводя взгляда от волчонка, подался назад, вылез из вольеры и захлопнул дверцу, закрыл ее на задвижку.

Волчонок никак не отреагировал ни на появление в вольере Пахомыча, ни на миску с едой. Как стоял, так и стоял себе в центре вольеры. Словно застыл.

– Только сам, когда кормить будешь, в клетку – ни-ни. Прямо от порога к нему миску толкай – и все. Понял? – негромко сказал Пахомыч.

– Понял, – кивнул Кирилл.

– Обещаешь?

– Да.

– Молодец.

Пахомыч и Кирилл еще некоторое время пробыли возле вольеры, о чем-то тихо переговариваясь и незаметно наблюдая за неподвижно стоящим волчонком. Потом Пахомыч приобнял Кирилла за плечи и они пошли к дому.

Наконец они скрылись из виду. И тогда Филипп скользнул к дверце вольеры. Открыв защелку, он влез в клетку и прикрыл за собой дверцу. Волчонок наклонил голову, немигающим взглядом следя за мальчиком, и глухо, еле слышно заворчал. Не обращая на это никакого внимания, Филипп спокойно подошел к напрягшемуся волчонку и издал низкий, едва уловимый звук, похожий на рычание. И увидел, как сразу изменился взгляд звереныша, как расслабились мышцы на поджаром теле. Филипп присел на корточки и неожиданно для самого себя лизнул волчонка в нос. И волчонок тут же, доверчиво поглядывая на мальчика желто-зелеными глазами, ответил ему тем же. Филипп не стал его гладить. Снова испустив короткий, низкий и тихий рык, он стал чесать волчонку брюхо. Потом придвинул поближе к зверенышу миску с мясом, время от времени издавая все тот же, уловимый лишь для тонкого волчьего слуха звук. И волчонок, доверчиво поглядывая на мальчика желто-зелеными глазами, стал хватать куски мяса и мгновенно глотать их.

– Вот это да! – раздался совсем рядом тихий голос брата. – Как это у тебя получается?! Научи!

Филипп медленно обернулся.

Кирилл, прижавшись снаружи к сетке, ошарашенно смотрел на брата. Филипп вышел из вольеры и прикрыл за собой дверцу на защелку. Остановился возле брата и тихо сказал, глядя прямо ему в глаза странно неподвижным взглядом, в котором мерцали золотисто-коричневые искорки:

– Тебе так не надо делать. Ты не входи к нему, Кирюша, а то он тебя не поймет и будет очень плохо. И пожалуйста, не говори никому, что я там у него был. Хорошо?

– Хорошо, – помедлив, ответил Кирилл. – Я никому не скажу. Ни слова.

– Пойдем. Пусть он отдохнет.

Глава 11. БРАТ

Кирилл потерял брата ровно через месяц после того, как егерь Пахомов привез в детдом живого волчонка.

Кирилл боготворил егеря охотхозяйства Ивана Пахомовича Пахомова. Как он (вполне справедливо) считал, более доброго, сильного и уверенного в себе человека нет и не могло быть на целом свете. Пахомыч являлся в детдом из таинственных заповедных лесов, где ловил хитрых браконьеров, где охотился на волков и лосей и бесстрашно, один на один, выходил на свирепого дикого кабана. Во время нечастых наездов к своему старинному приятелю и напарнику по охоте Бутурлину Пахомыч всегда приносил подарки для живого уголка алпатовского детского дома: то маленького беззащитного зайчишку, то насупленного, деловито шастающего по клетке ежа. А однажды даже принес двух живых рябчиков – курочку и петушка.

Своих детей у Пахомыча не было – он никогда не был женат. Но детей любил. А из всех воспитанников детдома, к которым он всегда относился с одинаковой грубоватой доброжелательностью, Пахомыч почему-то выделял Кирилла. Признал его своим раз и навсегда. Возможно, потому, что со слов Николая Сергеевича знал трагическую историю гибели его и Филиппа родителей. А может, еще почему. Пахомыч был не особо разговорчив, мог и отматерить, если что, и потому приставать к нему с расспросами никто не решался. И вот незаметно для себя самого Пахомыч всей душой привязался к старшему из братьев Лебедевых: посмотришь – и сразу становится ясно – этих двоих связывает настоящая дружба. Когда Пахомыч наезжал в детдом из своего охотхозяйства, они с Кириллом часами могли беседовать о повадках зверей, о способах охоты, об оружии и рыбачьих снастях. А тут еще немыслимое количество охотничьих баек, которых Пахомыч знал без счета и умел вкусно рассказывать, – что удивительного, если мальчик души не чаял в старшем друге!

Николай Сергеевич все видел и все понимал: нелюдимый егерь отчасти заменил мальчишке отца. И поэтому не препятствовал их дружбе.

Филиппа же Иван Пахомович не то что недолюбливал, нет: просто он всегда обращался с младшим из братьев как-то чуть холоднее, чуть равнодушнее. И относился к Филиппу слегка настороженно, как к незнакомому и, возможно, даже опасному зверьку.

А Филипп Пахомыча словно и не замечал.

В день, когда егерь привез волчонка, все в детдоме сразу поняли и приняли это, как дело совершенно естественное: единственный, кому будет доверено присматривать за волчонком, – это Кирилл.

А вот Кирилл испытал настоящее потрясение, когда вернулся к вольере и увидел Филиппа в клетке с волчонком. Он не мог понять, как это получается у брата – сидеть рядом с волчонком, и кормить его из рук, и почесывать ему брюшко. В это было невозможно поверить: ведь и Николай Сергеевич говорил об опасности, и Пахомыч предупреждал его. Но он видел это собственными глазами. Кирилл, как и обещал, никому не рассказал о случившемся. Но его уважение к брату выросло до небес. А Филипп, с его замкнутым, нелюдимым характером все более и более отдалялся от Кирилла. И он это чувствовал, но не мог найти этому объяснения. И в силу того, что был еще ребенком, и в силу того, что брат практически перестал в последние год-два делиться с ним своими мыслями и переживаниями.