Кошки-дочери. Кошкам и дочерям, которые не всегда приходят, когда их зовут - Хелен Браун

Лично я не могла вообразить ничего страшнее какого-нибудь двадцатилетнего Беара Гриллса[11], который криками заставляет меня проходить полосу препятствий. Я бы даже близко не подошла к этому оздоровительному центру, если бы он не предлагал «индивидуальные программы», суть которых состояла в том, что вы могли принимать участие в семинарах, а оставшееся время наслаждаться массажем и ароматерапией до полного расслабления.

Когда мы катили чемоданы по покрытой гравием дорожке к нашей вилле, небо уже расчертили розовые и оранжевые закатные полосы. Просторный дом со всеми удобствами и прекрасным видом на долину – идеальный вариант для усталых супругов. Туалетная бумага висела на положенном ей месте, полотенца были невероятно пушистыми. Открыв дверь на террасу, мы почувствовали в волосах теплое дуновение ночного бриза.

Группа кенгуру лениво чистилась вдалеке, а потом неторопливо скрылась из виду. За прошедшие годы я научилась любить типичный австралийский пейзаж: бескрайнее небо и обветренные холмы. Красная земля и серебряные деревья когда-то казались мне чужими и неприглядными, а теперь я научилась замечать их удивительную красоту. Меня больше не пугала пустынность этой земли и враждебность ее обитателей, и я с наслаждением вдыхала горячий сухой воздух с привкусом эвкалипта.

Стоит ли говорить, что в тот момент мы поцеловались? Нет, это был отнюдь не поцелуй из разряда «ой-не-ходите-туда-там-старики-целуются», вроде тех, что показывают в голливудских фильмах, когда похожий на моржа актер жадно набрасывается на подтянутую во всех местах диву, и весь кинотеатр начинает давиться попкорном.

Это был поцелуй мужчины и женщины, которые знают друг друга вот уже двадцать лет, все эти годы просыпаются рядом, но первым делом почему-то думают о других людях. Поцелуй мужчины и женщины, которые рады наконец провести время вместе и поговорить, не опасаясь, что кто-нибудь обязательно вмешается и предложит свое мнение, хотя не имеет ни малейшего представления о вопросе. Настоящее блаженство – лежать между простынями из египетского хлопка, пользоваться после душа двумя полотенцами и понимать, что ни одно из них еще не было осквернено стиральной машинкой. А если и было, я в любом случае не имела к этому никакого отношения.

Это место очистит наши тела и успокоит души. Нас пропитают маслами, будут массировать и мять, а потом научат здоровому образу жизни. Проведя здесь пять дней, мы вернемся в город более счастливыми и уравновешенными. Наши тревоги просто испарятся.

Ветер пел свою колыбельную в долине, мы скользнули под роскошные хлопковые простыни и заснули спокойным сном без сновидений.

Мне нелегко писать о том, что случилось в ту ночь, поскольку она претендует на звание самой странной в моей жизни. Я никогда не увлекалась ничем сверхъестественным, и все же…

Незадолго до рассвета меня разбудил звук деревянных жалюзи, бьющихся об окна. Разгневанный ветер рвался в дом, комнату наполнял горячий беспокойный воздух. Пытаясь устроиться поудобнее, я перевернулась на бок и заметила человеческую фигуру в кресле. Я сразу узнала маму…

В груди мгновенно потеплело. Хотя мама умерла несколько лет назад, сейчас она выглядела очень даже живой. Ее глаза были наполнены любовью, совсем как раньше. Мама смотрела на меня, а перед ней нетерпеливо вышагивала черная кошка. Она двигалась так быстро, что я никак не могла рассмотреть, Клео это или нет.

Понимая, что у нас, скорее всего, не так много времени, я воспользовалась случаем, чтобы задать маме несколько вопросов. Кошка метнулась на другой конец комнаты, словно поторапливая меня.

– Бог существует? – спросила я, хотя и чувствовала себя ужасно глупой и неоригинальной.

– Да, – ответила мама, как будто это само собой разумелось.

– Ты с ним встречалась?

– Нет.

Я уловила нотку сожаления в ее голосе.

– Я так по тебе скучаю! – всхлипнула я, переполненная внезапным чувством утраты.

Мама никогда не любила людей, которые себя жалеют. Когда она умирала и я тоже плакала, мама просто отвернулась и стала смотреть в окно на камелии. Теперь же она начала расплываться, ее силуэт стремительно терял четкость.

– Что ты хотела мне сказать? – закричала я, испугавшись, что она исчезнет.

– Хорошее приводит за собой хорошее, – ответила мама, загадочно улыбнулась и растворилась в темноте.

Кошачий хвост мелькнул в предрассветных сумерках и пропал.

Уснуть после такого я, конечно, не смогла. Но рассказывать мужу о случившемся сразу после того, как он откроет глаза, посчитала слишком мелодраматичным. Поэтому подождала, пока он примет душ и мы отправимся на вегетарианский завтрак. Для человека, работающего в башне из бетона, Филипп был удивительно понимающим и восприимчивым.

– Тебе это приснилось? – спросил он, когда мы проходили мимо места сбора на тайцзи.

Случившееся было слишком реальным, но объяснить это я не могла. Так что ответила утвердительно.

– Как думаешь, что означал этот сон? – продолжал расспрашивать меня Филипп.

– Может, мама имела в виду книгу? – предположила я. – Если я продолжу писать так же искренне, то книга принесет добро, причем не только нам, но и другим людям. А еще, мне кажется, мама с Клео недвусмысленно намекали, что мне нужно поторопиться. Что нельзя терять время.

Я никогда раньше не задумывалась о том, что мне может не хватить времени. Я не знала, что вскоре жизнь заставит меня свыкнуться с этой мыслью.

7

Внутренний враг

Матери и дочери делят джинсы и гены

Пять дней и ночей без кофе меня доконали. Жаждущий кофеина мозг мстил жуткой головной болью. Когда мы вернулись домой, я первым делом помчалась в любимое кафе. Латте стал для меня настоящим целительным бальзамом.

Пока мы отдыхали, зима начала вступать в свои права. Деревья стряхнули последние листья и теперь дрожали, стоя в неглиже под бледно-голубым небом.

Сразу после приезда я была записана на маммограмму, которую проходила раз в два года. Но на следующий день после осмотра Лидия должна была улетать на Шри-Ланку, и медицинские процедуры, естественно, оказались в конце списка неотложных дел. Несколько раз я даже хваталась за телефон, чтобы отменить запись. Я снова погрузилась в работу над книгой, с Лидией мы так ни о чем и не договорились, Интернет заваливал меня информацией о свадьбах, и у меня решительно не было времени баловать внутреннего ипохондрика.

Плюс ко всему, за несколько месяцев до этого мою грудь осматривала молодой врач, и она заверила меня, что все в порядке. Когда я попросила выписать направление в клинику, она сказала, что беспокоиться не о чем. Я спокойно могу принять участие в программе, которую спонсирует правительство. Придется подождать своей очереди, зато не надо будет платить.

Я почти согласилась на ее предложение, но что-то меня остановило. Может быть, инстинкт самосохранения. Или перепад настроения, которыми славятся женщины моего возраста. Эта доктор все-таки не была моим лечащим врачом; к тому же, учитывая ее молодость, вряд ли она представляла, что творят гормоны с дамами в период климакса. Если я не сделаю маммограмму сейчас, все равно придется делать ее потом, а от этого только больше проблем. Моя настойчивость достигла цели, хотя врач выписывала направление с тем же энтузиазмом, с каким я хожу на фильмы про вампиров.

Почти невозможно вспомнить, что на вас было надето в конкретный день, если, конечно, после него не осталось фотографий. Но бывают дни, когда мозг цепляется за несущественные детали, чтобы удержаться на плаву. Например, я точно помню, во что была одета, когда погиб Сэм: юбка цвета хаки и рубашка с красной отделкой ей в тон. Согласна, звучит не очень, но это были восьмидесятые.

Точно так же я помню, что надела в жаркий июльский день 2008 года, когда отправилась в больницу на рутинный осмотр груди. Если честно, одежда для меня всегда была источником разочарования. Вечные проблемы с гардеробом – мое проклятие. Иногда, если в магазине попадается адекватный продавец-консультант, от общения с которым не остается ощущения, что мне откровенно лгут, я сдаюсь и покупаю пару-тройку вещиц. И даже надеваю их потом – тоже пару-тройку раз.

Но в итоге мой гардероб неизбежно сводится к паре штанов и нескольким топам, которые еще не трещат по швам. А уж когда они подходят по цвету к туфлям (если попадаются удобные и крепкие, я могу таскать их года по три и больше), этот «комплект», увы, становится моей униформой.

В то утро было так холодно, что я достала полуботинки на каблуках. Они были такими старыми, что я уже толком не помнила, покупала ли я их, когда они находились на пике моды или же когда они переживали второе ретророждение. Новые черные брюки должны были компенсировать потрепанность обуви. Что же до зеленой рубашки с расшитыми плечами (дань уважения Джону Уэйну[12]), выбор на нее пал лишь потому, что из всех вещей в шкафу она меньше всего нуждалась в глажке.