Выход из мёртвого пространства - Георгий Литвин

Только одного они не понимали: в таких условиях народ не о мести своим руководителям думал, а о том, как Родину от фашистов спасти. Это было для нас главным. Но ведь у преступника своя логика. Сталин уже после войны тост поднял за русский народ, который не отшатнулся от правительства, не сверг его. Я так думаю, проболтался тут Сталин, выдал себя. Вот, оказывается, чего он всю войну боялся больше всего - личную власть потерять, собственного народа боялся. Вот и плодил особые отделы, стукачей разных мастей и рангов... Но опять я отвлекся, за что прошу прощения.

А впрочем, за что я извиняюсь? Ведь я же не роман пишу, где сюжет надо строить по литературным канонам, и не автобиографию для отдела кадров, где все должно быть разложено по полочкам. Пишу о том, что сохранилось в памяти, о том, что лучше всего запомнилось. В конце концов в избирательности памяти тоже есть своя закономерность. Поэтому прошу не удивляться тех, кому покажется, что я все смешиваю в кучу - и дела серьезные, и незначительные эпизоды, мелочи. Мелочи - они тоже разные бывают.

Память - как калейдоскоп...

Однажды всю ночь немцы бомбили Константиновку. Первый заход - сбрасывали зажигательные бомбы, второй - фугасные. И снова зажигательные, потом фугасные. Зенитки, казалось, не замолкали ни на минуту. А я почти всю ночь проспал в землянке. Утром ребята шутили: "Чтобы тебя разбудить, Герингу всей авиации не хватит!" Казалось бы, что за событие, а в память это врезалось.

Или еще одна стекляшечка в калейдоскопе памяти. Мимо аэродрома на восток тянется колонна. Некоторые в ней в обмундировании, но большинство в гражданском. Пылью покрыты с ног до головы. Первые ряды остановились. Люди буквально падают от усталости. Оружия у них нет, только у командиров пистолеты. Подъезжают походные кухни. Пока раздают еду, люди, несмотря на усталость, с любопытством рассматривают аэродром, взлетающие и заходящие на посадку самолеты.

- Кто вы? Куда идете? - спрашиваю я.

- Мобилизованные! - отвечают сразу несколько голосов.

- Да ведь фронт-то там! - Я показываю на запад.

- Фронт там, да обмундирования на всех не хватило, и с оружием слабовато. Вот и топаем назад. Хоть бы винтовки выдали...

И снова в пути колонна. Только пыль еще долго стоит в воздухе.

Пришлось отступать и нам. Аэродромы меняли один за одним: летчики улетали на самолетах, а мы добирались на грузовиках, стартерах, а то и на подножке бензовоза. А вслед нам смотрели старики, женщины, дети. Молча смотрели, внимательно, приставив ладошки козырьком к глазам.

Аэродром в Константиновне мы оставляли, когда уже ухали дальнобойные орудия немцев. Самолетов было мало, летчиков-"безлошадников" много. Просто перелететь с аэродрома на аэродром - слишком большая роскошь, которой мы позволить себе не могли. Поэтому подвешивали к самолетам бомбы, эрэсы, заряжали пушки и пулеметы. Полк вылетал на штурмовку в район Долгополья, а садился уже я Голубовке, куда мы, техники и оружейники, добирались уже кто как мог.

Помню аэродром в Миллерове. Не потому что там произошло что-то из ряда вон выходящее, а из-за фантастического количества мышей. Самолеты стояли между копнами пшеницы, где для мышей раздолье. Ну и приходилось же их гонять! Перед вылетом каждую машину чуть ли не через лупу рассматривали: не заползла ли куда серая? Улыбаетесь? Мол, самое геройское дело - во время воины мышей ловить! Зря! Техник Петя Демидкин рассказывал, как перед войной недалеко от Люберецкого аэродрома разбился И-16. В руке погибшего летчика была зажата мышь. Из-за нее, как выяснилось, и произошла катастрофа. Так что мышей мы гоняли от души. Еще не хватало, чтобы они наши самолеты гробили!

У села Гречишкина. Как летчик в бой пехоту водил

Путь нашего полка проходил через Морозовскую на Сталинград, где нас должны были включить в состав частей ПВО. А пока базировались на аэродроме Сталинградского авиационного училища. Там и узнали о сдаче Ростова-на-Дону. Узнали не из газет, не по радио, а по чистой случайности. Из Москвы в Краснодар на пассажирском самолете летела специальная комиссия во главе с Берией для расследования причин, по которым сдали город. Для сопровождения этого самолета выделили группу истребителей нашего полка - Родина, Грошева, Откидача.

Вскоре перелетел под Ростов и весь наш полк. Задания, получаемые летчиками, чаще всего были одинаковыми: штурмовка. Летчики делали по нескольку боевых вылетов, хотя день в конце ноября короток, да и погода часто бывала нелетная...

Однажды не вернулся с боевого задания Вадим Фадеев. Вылетел он на штурмовку в группе двенадцати И-16 и одного И-153, был ведомым у Владимира Истрашкина. Истрашкин потом рассказывал, что их группа на малой высоте произвела несколько атак. При последней на самолете Фадеева осколком снаряда пробило маслосистему. Истребитель стал резко терять высоту, и Фадеев совершил вынужденную посадку на нейтральной полосе - между нашими окопами и немецкими. Выскочил Вадим из самолета - бегом к нашим окопам. Истрашкин в это время кружил над ним, прикрывая огнем. Так что добежал Вадим благополучно.

Теперь надо бы рассказать о том, что было потом. Но я опять позволю себе маленькое отступление... Наверное, вы заметили, что фамилию Фадеева я упоминал уже не раз. Опережая события, скажу, что Фадеев стал Героем Советского Союза, трагически погиб, о нем много написано. И все-таки не потому я так часто вспоминаю о нем. Ну вполне могло случиться так, что сложилась бы его судьба по-иному: стал бы Героем, а вернулся домой, предположим, на костылях, и книжки о нем никакой не было бы. Но в моей судьбе он все равно значил бы очень много. И не потому, что он как-то вмешался, повлиял на нее. Потому что он просто был.

Есть у Владимира Высоцкого песня, называется она, кажется, так: "Тот, который не стрелял". Песня вроде бы о вполне конкретной ситуации: среди тех, кто расстреливал несправедливо обвиненного бойца, оказался один, который ни стрелял. И вот благодаря ему "недостреленный" выжил, и жил, и воевал. Но для меня эта песня звучит как притча, притча о людях ярких, неординарных, идущих наперерез многому, безоглядно, не задумываясь о последствиях. Не будь таких людей, вся жизнь превратилась бы в прозябание. Таким людям трудно жить, да и тем, кто рядом с ними, тоже непросто. Наверное, таким был Чкалов. Но Чкалова я не знал, знал Фадеева.

Почему меня всегда тянуло к нему? Наверное, прежде всего потому, что Вадим был интеллигентен, образован. Многое знал, много читал, хорошо умел рассказывать. Не боялся быть интеллигентом, хотя это было далеко небезопасно. При сталинском режиме интеллигентов истребляли именно из-за способности мыслить самостоятельно. Поэтому многие скрывали это умение, а некоторые и сами глушили ого к себе. Не таким был Фадеев. Не скрывал, не боялся, не глушил. И еще - он был воин, солдат. Лидер, безусловно прирожденный лидер. И при этом сорвиголова, шутник отчаянный. Трудно представить себе человека, в котором уживались такие разные качества, но Вадим был именно таким.