Не хочу в рюкзак - Каленова Тамара Александровна

— ...Вот я и говорю, — сказала Лида. — Два года Галка училась с нами. Когда заваливала сессию, мы ее вытаскивали. Нет стипендии — скидывались по полтора рубля с человека. На свидания лучшие вещи у нас брала... Словом, с ней как со всеми: и уважали, и жалели, и помогали... Хоть и не очень способная, но ничего девчонка была... А тут такая история!

— Не кипятись, Лидка, — перебил ее Гриша. — Лучше объясни, как вам попал ее дневник?

— Толком не знаю. Пришла с занятий, а девчонки читают. Говорят, на кровати лежал. Кто-то принял за свои конспекты...

— Но ведь дневник не конспекты, — улыбнулся Гришка.

— Ты не знаешь девчонок! — вспыхнула Лида. — Трудно удержаться от соблазна.

— Что же было в дневнике? — спросил Измаил, безнадежно махнув рукой на разворошенный радиоприемник. Яркий в своем белом спортивном свитере, он стал посреди комнаты, задумчиво переступая с носков на пятки.

Лида отложила нож и потянулась за тарелкой.

— Не помню, — сказала она. — Спасибо, Егор, хватит кромсать несчастное железо, отдыхай... В дневнике было такое!

— Какое же? — уточнил Измаил.

Маша заметила: говорил он требовательно, четко, сильным и красивым голосом. Как будто знал, что каждое его слово имеет вес.

— Оказывается, ей никто не нравится: ни ребята, ни преподаватели... Она вбила себе в голову, что должна стать артисткой. Что ж, каждый волен выбирать путь... В драмкружке все — мелкота, ничтожество... И мы... — сказала Лида.

— При чем здесь вы? — спросил Егор.

— А при том! О самых близких подругах она написала только гадости! Без исключения, обо всех!

— И о тебе?

— Да. Но не во мне дело. Наташка Григорьева, которая спасала ее от деканата, спала с ней на одной койке, отдавала последнее, в дневнике превратилась в тупицу. Мы все до одной — мелкие, ничтожные, без проблеска ума... Так не бывает, чтобы все, а, ребята? И ведь самое обидное — была с нами так ласкова: «Ах, девочки, я люблю вас!..» Фу!

— И что же вы сделали? — спросил Гришка.

— Думаем...

— И думать нечего, — отчеканил Измаил. — Нужно устроить суд чести! Чтоб она услышала правду в глаза.

— Подожди, Измаил, — остановил Гриша. — Может, эта девчонка не совсем уж такая? Дневник — это только дневник! И ему тоже нельзя во всем верить.

— Суд, только суд! — не соглашался Измаил. — Мы слишком добренькие! Из жалости защищаем. Она не доросла, чтоб называться студенткой.

— Во-во, — вставил Егор. — Давай, Измаил, валяй речь в честь советского студенчества.

— Я знаю, в институтах полно случайных людей, — продолжал Измаил. — Давать им волю — значит заражать бесталанностью все вокруг. Смотри, Лида, если девчата промолчат, я сам подниму шум!

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Егор. — Ты прав, но оставь свой пафос до судилища. А сейчас у нас гости... К тому же мы давно не виделись, и нам есть о чем поговорить, кроме дневника.

Все посмотрели на Славку и Машу. Егор, хитро улыбаясь, достал две бутылки «Варны».

— Фу-ты, ну-ты! Югом запахло, — засмеялся Гришка.

— Я и воблы припер, целый чемодан.

— Маша, давайте к столу! — скомандовал Измаил.

Они встретились глазами.

— Нет, давай стол — к Маше! — потребовал Славик. — Не хватает стульев, придвинем к кровати!

Измаил схватил стол и перенес его как что-то невесомое. Холмик из ломтей хлеба, пары коробок «Щук в томате», конфеты, стаканы — даже не шелохнулись.

У Маши вспыхнули глаза: она привыкла считать силу неотъемлемой частью красоты. Она снова встретилась глазами с Измаилом. На этот раз надолго. У Славки опять заныло сердце. По молчаливому уговору парней он сел рядом с Машей.

— Ну, наконец-то все вместе! — радостно вздохнула Лида. — Лето так долго тянется...

Все засмеялись, поглядывая на Гришку. Подняли стаканы, позаимствованные из студенческой столовой.

— Вот и выпьем за «долгое лето»! — предложил Измаил.

Выпили и зашумели, заговорили сразу. Лида как-то сразу раскраснелась, похорошела.

— Ты что, сухой закон подписал? — удивленно, с оттенком заботы обратилась она к поскучневшему Славке.

— Ну, ты кажешь... — пробормотал Славка, не желая привлекать к себе излишнего внимания.

— Или заболел? Тогда не пей, — сказала Лида.

— От твоих глаз не скроешься! — улыбнулся Славка в ответ и выпил.

Лида охнула тихонько и погрозила ему пальцем.

— Делать назло — все равно что пальто наизнанку надевать. Забыл? — и они со Славкой засмеялись, видимо что-то вспомнив.

Тем временем парни заговорили о походе, вспоминали забавные случаи. Егор копировал какого-то рассеянного преподавателя.

Маша откинулась на спинку стула. Она мало что понимала в этих обрывочных воспоминаниях и не могла принять участия в общем разговоре. Но ей не было скучно. Мысленно она стала соединять этих людей, которые ей понравились с первого взгляда, невидимыми ниточками. На языке цирка это называлось «лонжировать».

Ясно, что такая прочная ниточка тянется от Лиды к Гришке. Простым глазом заметно. А от него... Неизвестно.

От Славки — к ней, Маше.

От Маши — не-ет! Еще рано об этом думать...

От Измаила — непонятно... Слишком дружелюбна и непроницаема чернота его глаз. Одинаково смотрят они и на Лиду, и на ребят, и на нее. Пьет, улыбается, слушает.

Егор — вне игры. Хотя... Посмотри Маша в его сторону попристальнее, и через стол потянется еще одна теплая и незаметная нить.

Постучали.

— Врывайся! — крикнул Измаил.

В комнату вошел толстенький парень.

— Я принюхался — пахнет шницелями. Оказывается, у вас, — объяснил он свой приход.

— Проходи, Скальд! — Парни задвигали стульями.

— Минуточку! — покосившись на небогатый, без шницелей, стол, вежливо сказал толстяк и исчез.

Возвратился он с гитарой.

Маша узнала его. Интересно... Еще совсем недавно она, чужая, непрошеная, стояла в дверях этого общежития, а вот сейчас они все сидят за одним столом, как добрые приятели.

Скальд со своей гитарой спутал все невидимые нити, незадолго до этого образовавшиеся в комнате.

— Спой, Скальд!

— Надо говорить: «Пей, Скальд!» — ответил он, ухмыляясь. — Измаил, я уважаю закон 3-22: «Вошедший да выпьет без уговоров!» Но, ей-богу, братцы, одному совестно...

Выпили все.

— Довез песню? — спросил Измаил.

— А черт его знает! — Скальд почесал круглый затылок. — От самой пустыни вез, думал, довезу, да в поезде разбазарил. Сейчас иду по второму этажу — поют! И кто б вы думали? Химики! Когда обжали — ума не приложу! Вроде одной скоростью ехали...

Прислушались.

Снизу доносилась незнакомая песня.

— Не усложняй таблицу умножения, пой! — попросил Измаил.

Скальд тронул струны.

..Як-12, работяга самолет, Неказистый, а зеленый, точно лес, Над тайгой осуществляет свой полет Без комфорта и красавиц стюардесс... Обмороженный, простуженный совсем, Обогреться он не может у огня. Молчаливо соглашается со всем, Но на отдых не берет себе ни дня.

Маша никогда не слышала этой песни. Мелодия простая, гитарная, похожая на речитатив.

— Браво, Аскольд! — громко прошептала Лида.

— Я — еще — не допел, — в ритме песни, спокойно сказал Скальд. И продолжал:

...И летит он, и дает километраж, И сгорает на работе день за днем. Як-12, ты не выдашь, ты не сдашь! Мы с тобой еще, дружище, поживем...

Измаил задумчиво глядел в стену. Лида мурлыкала полюбившийся мотив. Гришка ел.

— Не хочется молчать... — ни к кому не обращаясь, сказал вдруг Измаил.