Хранители Академии. След Чайки - Броня Сопилка

И тут с тихим шипением дверь разъехалась.

В нос ударил тот же запах, что наверху в вестибюле, только в куда большей концентрации. Охранники, встретившие нас у лифта и проверившие документы, на Лину, изображающую панцирь черепашки Натали, не обратили внимания. Сразу после проверки семейство облачилось в светло-зеленые мантии, прямо как у наших алхимиков, только эти одевались не через голову, а запахивались спереди, застегиваясь на невидимые пуговки. Натали подобрала балахон, достойный мурхиных полетных костюмов, и под ним легко укрылась Лина. Никто на эту странность внимания не обратил, подозреваю, это тоже моя бедная Заноза старалась.

«Тяни силу постоянно, Лин», – озабоченно посоветовал я. Впрочем, девушка, одной рукой прижимаясь к сестре, вторую держала у солнышка, и едва заметное свечение из ладони говорило, что она именно так и поступает.

Меня пребывание под плотной тканью не устраивало – совсем терялся обзор, и я перебрался на спину Занозы и, ухватившись когтями за свободно болтавшуюся ткань балахона, быстро прогрыз в нём дыру и протиснул в неё своё… свою морду по уши. Волосы Натали собрала и упаковала в прозрачную шапочку. А зря – мне бы не помешало дополнительно прикрытие.

Хотя, похоже, внушение Лины действовало отлично, и в тыл нам никто не оглядывался, и даже толстая и наверняка горбатая девица о четырёх ногах никого не смущала. А народу тут сновало уйма, и все в таких же мантиях, а женщины в шапочках, правда, как раз шапочки были разноцветными.

Мы шли по ярко освещённому коридору, длинному, с множеством дверей. Некоторые из них были глухими, с массивными винтами вместо замка, такими, как дверь в дедову лабораторию, другие, напротив, оказывались совершенно прозрачными, и даже соседствовали с большими окнами, открывавшими обзор на помещения изнутри. Противоположные выходу стены в таких помещениях сияли разноцветными светляками, пестрели кнопочками и надписями, от стен тянулись разнокалиберные шланги и провода к центру комнат, где на невысоких постаментах покоились полупрозрачные блестящие продолговатые коконы. Рассмотреть содержимое их я не успевал, но в одном из них мне почудился человек.

Тут, у соседствующих друг с другом окон, спецсемейство и остановилось, а я мысленно взвыл, ибо всё повернулись к окну лицом, и мой чудесный обзор тылов не оставил ни малейшего шанса увидеть, что же там, в окне. Я попытался выбраться из дыры, но, оказалось, я, даже не заметив, просунул в неё голову вместе с ушами, и теперь они, многострадальные, не хотели пролезать обратно. Я нервно задергался, отползая задом по плечу, фиксова хламида потянулась следом.

За этой возней я пропустил что-то очень важное. Лина, о чём-то пошептавшись с Натали, сделала шаг назад, до треска натягивая зловредную ткань и расплющивая меня под ней, как лягушку.

– Хочу сначала на парня взглянуть, – пискнула Натали и тоже подалась назад. Ткань провисла, а я чуть не свалился, ухватившись уже за хламиду. Зато уши мои чудом освободились из плена, и я, быстренько вскарабкавшись на плечо занозы, выглянул из ворота.

Девушки как раз ввалились в помещение с коконом. И закрыли за собой дверь.

Остальная родня осталась снаружи, недоуменно озираясь по сторонам, но, не обращая внимания на нас. Лина выпросталась из общей с сестрой хламиды, я едва не сорвался, удержавшись лишь на волосах. А Натали вдруг с изумлением вытаращилась на Занозу, словно впервые её увидела.

– Ты не Лина! – испуганно выдохнула девчонка, отступая назад.

– Увы, – без особого сожаления или раскаяния сообщила Мурхе, и я окончательно врубился, что это, действительно, не Лина.

– Но я же видела Лину… – промямлила Натали.

– Забудь обо мне! – твердо приказала Мурхе и посмотрела сестре… сестре Лины прямо в глаза. Девчонка моргнула и потерянно уставилась в одну точку.

«Ты что творишь, безумная!» – зашипел я, с ужасом наблюдая, как отвисает челюсть девочки, и стекленеют глаза.

– Фикс! Поспешила, – бормочет Мурхе, не обращая внимания ни на меня, ни на сестру, которой, кажется, выжгла мозг. И отбрасывает опустошенный амулет, тут же активируя новый. – И как это открыть? – другой рукой она лихорадочно шарит по стеклянному кокону, задевает какую-то кнопку, и стеклянная крышка с шипением откидывается.

Лежащее внутри тело совершенно наго, если не считать проводков и трубок, оплетающих его, впившихся в вены иголок и присосок, которыми всё это крепилось. Мурхе сдирает всё лишнее, и тихое мерное пиликанье от стены сменяется истеричным писком, а через миг его дополняет визг всеобщей сирены, почище Дайровой песни. Все светляки загораются разом, и преобладает тревожный красный. Мурхе бледнеет и давит очередной амулет, впитывая силу. Я же спрыгиваю на грудь человека из кокона. Да, это именно он. То есть – я. Умом я это понимаю, но вообще ничего не чувствую. Я прыгаю по груди, тыкаю в не так давно выбритый подбородок, трогаю нос, приподнимаю веки, пытаясь срочно… разбудить? Переселиться? Это, наверное, был бы самый лучший выход – только в теле мужчины я смог бы остановить обезумевшую девчонку, задумавшую непонятно что, но явно что-то опасное и недоброе.

Но, увы, и «увы» – с куда большим сожалением, чем вышло только что у Мурхе, – ничего не происходит. Душа не рвётся трепетно из тесного узилища, я даже не воспринимаю это тело, как своё. Просто мужик. Лежит. Без сознания. Даже немного мерзко мне – по мужику-то лазить, другое дело бы по девушке.

Даже мыслям своим неуместным возмутиться не успеваю, Мурхе подхватывает меня, усаживая на плечо, бормочет нервно:

– Не всё так просто, Фиш, видимо, надо к деду твоему за душевытрясательным заклинанием. Но это хорошо…

Я оглядываюсь с плеча. За прозрачной дверью тоже преобладает красный, и зеленые прежде халаты, бегающих по коридору людей, кажутся алыми в отблесках тревожного света.

Но к нам никто не заглядывает. По шее занозы катятся капли пота. Натали не сдвинулась с места, она медленно раскачивается из стороны в сторону, а изо рта стекает струйка слюны.

Мурхе, активировав два амулета разом, пресыщается силой до лёгкого свечения всей кожи и яркого свечения глаз, – совсем с ума сошла, так и травануться недолго! – и взбирается на постамент. Хватает тело Шеннона поперек туловища, ничуть не смущаясь его наготе. Явно помогая себе силой воздуха, она поднимает здоровенного мужика, как ребёнка, и прыгает с постамента.

А мир вокруг сворачивается в воронку, полную жужжащих разноцветных