Повести и рассказы. - Джек Кетчам

Л. Рейтмана — вымышленную автобиографию Берты по прозвищу "Товарный вагон", и подумал, что, если он еще не наткнулся на нее, книга может оказаться чрезвычайно интересной для него. Он напомнил мне, что читать ему теперь трудно.

Потом посмотрел на обложку и сказал:

— Погодите-ка! Бен Л. Рейтман. Я его знал! Он был великим анархистом, удивительным человеком. Однажды его облили смолой и вываляли в перьях. Он чуть не умер. Черт, я попробую.

Я также привез пару много раз пролистанных каталогов "Sotheby Park Bernet", содержащих работы художников, которые, как я знал, были среди его любимых — Леже, Гросса, Утрилло и других — в основном мелкие работы, с которыми, как я полагал, он мог быть не знаком. Одна работа Пикассо особенно привлекла его внимание.

— Знаете, — сказал он, — думаешь, что знаешь творчество человека, но он всегда может тебя удивить. Всегда найдется какой-то уголок его души, который ускользнул от тебя, в который ты не заглянул. Это чудесный подарок. Спасибо.

Он был явно измотан. Мы пожали друг другу руки, и я попрощался.

— Загляните еще раз, ладно? — сказал он.

Я сказал ему, что на следующий день улетаю обратно в Нью-Йорк.

— Очень жаль. Ну, передайте от меня привет этому чертову городу. Он породил меня, и я выжил в нем, так что между нами есть связь, понимаете?

Конни провела для меня на экскурсию по дому. Стена с граффити, акварели.

— Наверное, хорошо работать на него, — сказал я.

— Хорошо? Просто замечательно. Он самый нежный мужчина на свете, — сказала она.

И вдруг отвернулась.

Поток эмоций в ее голосе был поразительным. Он ударил по моим чувствам, как встречный поезд. Я почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

Вот какая у нее работа, — подумал я. — Ухаживать за мужчиной, живущим в состоянии благодати. Счастливая женщина.

* * *

Состояние благодати.

Я думал об этом, пока ехал по каньону, борясь с непредсказуемыми внезапными приливами радости.

Мне казалось, что я встретил человека, невосприимчивого к вреду. Разве это не похоже на благодать? Он никогда больше не будет бедным. Он и весь мир позаботятся об этом. Его тело также не выдержит никакой затяжной изнурительной болезни — он уйдет очень быстро, когда придет время.

А что касается самой смерти, то он был к ней готов. Он сгинет под колесом времени без каких-либо сомнений.

Я обдумал все, что знал о его жизни. Борьба за любовь и понимание Джун — импульсивной, безрассудной женщины из "Розы распятия". Борьба за овладение словом, строкой и формой. Его ярость против страны и женщины, которая его родила. Поиск Бога в самом себе и героизма в сильно униженной расе. А больше всего — борьба за то, чтобы довести себя до предела, сделать хотя бы из одного человека того, кем, по его мнению, должен быть мужчина. Было вполне уместно, что он нашел свою душу в Греции, этом "мире размером с человека", и что там, где в ее Золотой век человек, боги и искусство были так неразрывно связаны, он посвятил свою жизнь тому, что он называл восстановлением "божественности человека". Этому примирению со всем, что было раньше и будет потом.

"Есть что-то колоссальное в любой человеческой личности, когда эта личность становится по-настоящему и полностью человеческой", — писал он. Я почувствовал, что в этой хрупкой фигурке на кровати я встретил такую личность. Теперь он был невосприимчив как к моральному вреду, как и к физическому. Он обрел эту благодать, живя трудно и хорошо, жестоко и нежно, живя в нутре и в духе и не видя противоречий между ними. Он все еще работал над своим творением. Хотя его произведения и перестали быть блестящими, он не утратил своего таланта жить.

Человек, находящийся внутри, готовился умереть.

Бережно, но крепко держась за то, что было ему дорого.

* * *

В 1980 году я услышал в вечерних новостях, что Миллер умер. Ему было восемьдесят девять лет. Я уже профессионально писал около четырех лет и работал над своим первым опубликованным романом "Мертвый сезон". Смелость решиться на все это в немалой степени родилась из этой единственной двухчасовой встречи.

Я позвонил Ноэлю Янгу и узнал, что его смерть была быстрой и спокойной, что его окружали друзья. Меньшего я и не ожидал.

Мы немного поговорили, и, наконец, я сказал:

— Знаете, возвращаясь в Лос-Анджелес в тот день, я вел машину как сумасшедший, смеялся и плакал, кричал, хлопал по рулю. Любой полицейский арестовал бы меня на месте. Вы не поверите, какую огромную надежду он мне подарил. Что такой человек, как он, еще может существовать! Я почувствовал, что встретил самого близкого к святому человека из всех, кого я когда-либо встречал!

— Думаю, да, Даллас, — сказал он. — Думаю, да.

В тот вечер я поднял за него бокал хорошего французского вина и поблагодарил его. Конечно, за ту давнюю встречу, но также за книги и энтузиазм, за все, чем он делился со мной все эти годы.

Я поблагодарил его просто за то, что он есть.

Примечание автора:

Я написал эту вещь по настоянию Фила Натмана, которому я рассказал самое существенное из этой истории в каком-то давно забытом баре на каком-то давно забытом съезде писателей, пишущих в жанре ужасов. Она была опубликован в журнале "Bruatrian Magazine" за 1996 год под названием "Так близко к вам, как ваша кожа". Мне еще предстоит понять, почему. В то время у журнала были проблемы, и плохой шрифт и мутный фон делали ее практически нечитаемой.

Когда два года спустя вышел мой первый сборник рассказов — "Выезд на бульвар Толедо Блейд", — я решил добавить ее в конце как своего рода приятное дополнение ко всем темным событиям, которые предшествовали в этом сборникe.

Я восстановил название.

Шрифт стал удобен для чтения.

Иногда автор выигрывает.

Перевод: Гена Крокодилов

Искалеченные в колесе секса

Jack Ketchum, "Broken on the Wheel of Sex: The Jerzy Livingston Years", 1999

Вступление: Гоблин на танцплощадке

Я знаю, что публикуя эти рассказы, я подставляю свою шею. Прекрасно.

Что ж, остается только посмотреть, кто из вас придет с топором палача.

Или с топорами. С ножами, с косами и с мечами.

Со всем, чем можно резать или рубить.

Я не буду вас винить.

Но не забывайте, что "Джек Кетч" на британском жаргоне означает "палач". И мы можем поменяться