Повести и рассказы. - Джек Кетчам

большую часть времени она сидела в тени, раскачиваясь взад-вперед на качелях у крыльца, и вязала, как старушка.

Она вязала только квадраты из переливающихся лесных цветов, земли и осенних листьев и летних листьев голубого и зеленого цвета. Мой отец считал их красивыми. Для меня они не имели никакого смысла вообще.

Я думал, что она сумасшедшая.

* * *

Но в этом не было ничего особенного.

По-настоящему она пугала меня только по ночам.

Однажды я проснулся и обнаружил, что она склонилась надо мной не более чем в двух футах и пристально смотрит на меня. Клянусь, я чувствовал ее дыхание на своей щеке. Я резко оттолкнул ее, она улыбнулась и вернулась в постель. В другой раз ночью я застал ее голой у окна, смотрящей в сторону сарая. Это был не первый раз, когда я видел ее голой, она не стеснялась раздеваться и купаться при мне, но что-то в том, что было темно, а она стояла у окна, беспокоило меня, и я долго наблюдал за ней.

Она была худой, как плеть, на ней не было ни грамма жира, если не считать маленькой груди или ягодиц. Ее глаза мерцали в лунном свете, метались туда-сюда, как будто что-то искали. Наконец она повернулась, и я закрыл глаза, притворяясь, пока она натянула пижаму и забралась обратно в постель. Только тогда я позволил себе попытаться заснуть.

Однажды ночью в конце лета я проснулся от сна, в котором я был моряком, прыгающим с корабля на старый прогнивший причал высоко над морем. Причал подался у меня под ногами, и я полетел вниз, к скалам и бушующему внизу морю, и я проснулся как раз в тот момент, когда собирался шлепнуться в воду. Ее кровать была пуста. Близился рассвет. Я встал и подошел к окну, но снаружи все было тихо. Я вошел в гостиную, но ее там не было, только собаки, свернувшиеся калачиком и храпящие на ковре. Дверь в комнату отца была открыта. Я подошел и заглянул внутрь.

Отец спал. Она сидела в изножье кровати, наблюдая за ним, ее длинные темные волосы струились по обнаженной спине, обе руки она держала перед собой между раздвинутыми ногами, а ее бедра медленно, ритмично двигались взад-вперед, ее руки и плечи — вниз и вверх. Я наблюдал за ней, не понимая, что она делает, но понимая, что это как-то неправильно: нагота, прикосновения. Я видел бисеринки пота на ее лбу и по линии волос, а также блеск на плечах. Она откинула волосы.

Затем ее голова дернулась в сторону, и она вдруг уставилась прямо на меня.

Ее губы скривились, а я побежал в спальню. Я вскочил на кровать, снял с полки позади себя давно законченную и прочную на ощупь модель "Монитора" и держал ее как дубинку — точно так же, как несколько месяцев назад держал хрупкий испанский галеон, боясь Существа в Шкафу. Я стоял, слушая, как колотится мое сердце, и ждал, пока, наконец, она не появилась в дверях.

Она рассмеялась высоким девичьим смехом, издеваясь надо мной, взглянула на "Монитор", а затем снова на меня, медленно вошла в комнату, оставив свою кровать между нами, пока натягивала пижаму, сначала верхнюю часть, застегивая ее, а потом нижнюю. При этом она ни разу не отвела от меня глаз. И в ее глазах не было смеха, только серый зимний холод и предупреждение.

Она легла в постель и притворилась спящей. Я посмотрел на ее лицо. Она все еще улыбалась.

Я пошел на кухню, сел за стол и стал ждать, пока не услышал, как отец встает с постели. Когда он вошел, зевая, удивляясь и веселясь, обнаружив меня там, я все еще держался за "Монитор".

* * *

Это была первая из многих ночей за всю осень, когда я проснулся, а ее не было. Но после этого я всегда знал, где она, и только однажды, чтобы убедиться в своей правоте, попытался найти ее снова. Она стояла у его кровати спиной ко мне, ее длинные ноги были раздвинуты, руки, как и раньше, двигались перед ней. Я повернулся и вернулся в постель.

Я волновался. Я беспокоился об отце и этих посещениях. Нельзя прокрадываться в комнаты взрослых, пока они спят, и делать что-то со своим телом. Она не причиняла ему боли, не физической, но я знал, что она причиняла ему боль каким-то другим способом, который я не совсем понимал.

Мне было интересно, что произойдет, когда я расскажу ему. Я всегда знал, что расскажу. Я должен был. Вопрос был только в том, как и когда. Но как и когда — вот что создавало мне проблемы. Он считал, что в ней нет ничего плохого. Она была немного странной, конечно, может быть, немного медлительной. Он не видел того, что видел я. И я полагаю, что по-своему он любил ее. Конечно, он заботился о ней, испытывал к ней чувства. Я боялся потерять счастливого отца, которого вновь обрел, и возобновить знакомство с несчастным, которого потерял.

Я ее боялся. Я изменил свое мнение об Элизабет. Она не была сумасшедшей. Она была плохой. Злой.

Тварь из леса.

Иногда я просыпался, когда она возвращалась из его комнаты, видел выражение ее лица и медленные томные движения ее тела и думал: что, если она захочет большего? Что, если это только начало? Я даже не был уверен, что подразумевал под большим. Но эта мысль не давала мне покоя.

Я все вспоминал щенка Бетти.

Я откладывал это снова и снова, зная, что это неправильно, что я каким-то образом помогаю ей, не рассказывая. Теперь я понимаю, что ждал какого-то знака. Знака, что можно рассказать ему. И, наконец, он появился.

* * *

У нас поблизости была только одна родственница, мамина сестра Люси, которая жила в двадцати милях отсюда, в Любеке. Она была вдовой на пятнадцать лет старше моей матери, которой к тому времени исполнилось семьдесят, жизнерадостной женщиной, предпочитавшей бордовые юбки и белые хлопчатобумажные блузки с высоким воротом. Две ее дочери жили со своими семьями в Хартфорде и Нью-Хейвене. После смерти муж оставил ей деньги и чудовищный дом эдвардианской архитектуры, который она содержала в чистоте и порядке с помощью постоянной горничной. Она занимала только первый этаж, закрывая остальные на зиму, чтобы сэкономить на счетах за отопление. Кроме того, по ее словам, такое большое пространство делало ее одинокой.

Ее день рождения выпадал на 19 декабря, и