Повести и рассказы. - Джек Кетчам

Трагедия. Как любят это слово все телеведущие.

Младенец, выброшенный в мусорку, это трагедия. Подросток, убитый случайной пулей во время перестрелки между наркодиллерами, это трагедия. Деловая женщина на взлёте карьеры, упавшая под поезд метро, о, да, это тоже трагедия.

А вот и бред.

Для трагедии необходимо достоинство. Страдания, и тот, кто их испытывает, должны в какой-то степени быть выше, чем сама жизнь. Электры, Медеи, Лиры и Гамлеты. Нужно падать с большой высоты, переносить сильнейшую боль, нужно иметь в руках всё и всё потерять.

Взять хотя бы Говарда. Какая тут трагедия?

Хотя, на первый взгляд, можно и поспорить. Успешный юрист-консультант, да, очень успешный, а успех всегда подразумевает хоть капельку достоинства.

Как вдруг, два месяца назад умирает его мать. Печально.

А затем необъяснимые и никак не связанные смерти двух его пассий. Обеих пассий, появившихся у него после долгих пятилетних отношений с Дорой, которая чуть ли не шнурки ему грёбаные завязывала. Какая жалость.

A ведь будет ещё и третья.

Столько всего навалилось. Однако, это нельзя назвать трагедией.

Потому что Говард… Говард вообщем-то червяк, ничтожество. Ничтожество, способное свалить на неё неудачи в сексе, хотя это у него не было эрекции. Каким же надо быть ничтожеством, чтобы когда её сократили в банке, и ещё тридцать человек на минуточку, отреагировать обвинениями в том, что она, видите ли, недостаточно напористая, недостаточно пробивная.

Каким же надо быть ничтожеством, чтобы тешить своё самолюбие, заставляя её чувствовать себя ещё ничтожнее, и наконец, бросить её. Нет, далеко не трагическая фигура. Просто жалкий человечишка, которому очень не везёт в личной жизни. И не будет везти, никогда. Об этом Дора позаботится.

Ни одна из них не выживет, ни одна. Пока он не поймёт, что приносит всем несчастья и не перестанет даже пытаться.

Она знала какое значение для него имеет секс. Многие годы, пока у него не начались проблемы, значение он имел огромное.

Это его просто убьёт.

Расплата, — подумала она. Это означает погашение всех ранее взятых долгов. А Говард… Говард ей сильно задолжал.

Это означает освобождение.

Её самоуважения, её настоящего внутреннего я.

Она подумала: Мне лишь нужна расплата. Расплата по счетам.

А в восемь часов он вышел из здания.

Дора потягивала вторую чашку кофе и чуть не упустила его. Он прошёл как раз мимо её окна. Ей показалось, он выглядит каким-то печальным, задумчивым.

Может у них всё прошло не так гладко? А, неважно.

Она медленно допила кофе и расплатилась наличными. Нельзя оставлять следов. Как раз напротив тридцать девятого дома с таксистом расплачивался старик в дорогом элегантном костюме, бабочке и с тростью. Ей вспомнилась женщина возле продуктового, словно сошедшая с фотографии Уокера Эванса. Всё же миром правят мужчины, пусть даже пожилые мужчины. Она подождала пока они не отъедут, затем перешла через дорогу, зашла в подъезд и оглядела почтовые ящики. На нужном было написано: Б. Керрида. Имя её удивило. Дора никак не ожидала, что та латиноамериканского происхождения. Она нажала на кнопку вызова.

— Да?

— Здравствуйте, это Джаннет.

— Джаннет?

— Да. Говард дома?

Пауза.

— Секундочку, сейчас я вам открою.

Прозвучал звуковой сигнал и открылась дверь. Дора зашла и поднялась на лифте на третий этаж.

На нём было всего две квартиры, что позволяло судить об их размерах. И расположен дом был всего в квартале от Централ Парк Вест.

А эта Б. Керрида неплохо устроилась, — подумала она. — Возможно, не хуже Говарда.

Женщина стояла на пороге всё ещё в чёрном шёлковом комбинезоне. Или она надела его снова? В её улыбке читалось спокойствие и лёгкое любопытство.

— Знаете, вы как раз с ним разминулись.

Дора остановилась прямо перед ней.

— Чёрт! — воскликнула она, сразу же приняв растерянный и обеспокоенный вид. — Мы с ним работаем вместе, я принесла бумаги на подпись. Господи!

— Он дал вам этот адрес?

— Он сказал, что будет здесь до восьми — половины девятого. А я сама раньше не могла вырваться. Он случайно не сказал куда…

— К сожалению, нет.

— Слушайте, ничего если я… можно я от вас позвоню кому-нибудь чтобы разобраться?

— Да, конечно проходите.

Женщина посторонилась.

Перед Дорой предстала комната в викторианском стиле, захламлённая, но при этом безупречно чистая. И гораздо менее просторная, чем она себе представляла. Мягкие кресла, а рядом что-то вроде камина. Тяжёлые коричневые шторы, безделушки и вазы с розами. В комнате преобладали тёмные цвета. Насыщенные красные оттенки, мебель из красного дерева. Даже картины были под стать: пейзажи смерчей, неопределённые силуэты.

Возможно тут есть что-то Альберта Райдера[123], - подумала Дора.

Она ожидала другого.

— Телефон в спальне. Проходите сюда.

Женщина повела её по узкому коридору со стенами, обшитыми деревом, на которых висели снимки в чёрно-белой и коричневой гаммах, казавшиеся ей просто размытыми пятнами. В конце коридора была закрытая дубовая дверь.

Дора нащупала пальцами деревянную рукоятку в дипломате.

Здесь неудобно, слишком тесно. Лучше подождать пока мы не зайдём в спальню, — решила она. — Даже сымитировать телефонный разговор не придётся. Возможностей предоставится куча.

Б. Керрида спокойно повернулась к ней спиной. Если она сделала так один раз, то повторит ещё. Женщина повернула резную стеклянную ручку и плавным движением открыла дверь. Теперь она стояла в профиль. В тусклом освещении Доре было видно половину её лица, на которой играла улыбка, другую половину скрывал мрак спальни.

— Сейчас включу свет, — сказала она и зашла внутрь.

Дора бесшумно проследовала за ней в темноту и сразу почувствовала себя не в своей тарелке, словно оказалась вовсе не в городе, а где — то в деревне, в Вермонте или Нью — Хемпшире ночью, когда нет ни луны, ни звёзд, а чернота будто поглощает каждый проблеск света.

В Нью-Йорке никогда не бывает темно, никогда. Он сияет всеми огнями.

Сейчас же она совершенно не могла разглядеть женщину, она только слышала, как та идёт в другой конец комнаты с уверенностью слепого, очутившегося в привычной темноте, останавливается, и ждёт. Она подавила порыв выбежать наружу, потому что что-то здесь было не так. Что-то было нечисто, был какой-то подвох. Её не волновало в чём дело, но в этой тьме скрывалась угроза. Что-то подсказывало ей выбираться вон, как вдруг послышался щелчок — и темнота взорвалась, залив её потоком яркого света. На мгновение она ослепла, сама не замечая, как женщина вернулась из другого конца комнаты, поняв это, только когда она наклонилась над ней, точно осенённый светом злой ангел. Она не чувствовала ничего кроме жара и ослепительной яркости, пока