Праведник мира. История о тихом подвиге Второй мировой - Карло Греппи

Площадь неподалеку от дома, где жил Лоренцо с братьями и сестрами, теперь носит имя писателя и партизана Беппе Фенольо[1537]. В 1997 году по инициативе мэра Манфреди здесь поставили памятник — мельничный жернов — с лирической надписью на камне рядом. Она заставляет вспомнить Лоренцо (Macina la ruota della storia / Macina la fatica operaia — «Он шлифует колесо истории, / Он шлифует рабочую усталость»[1538], [1539]). В июне 2021 года в нескольких десятках метров от места, где жил muradur, установили памятную табличку в честь «доблестного гарибальдийца» Джузеппе Валле, 14-летнего участника Экспедиции Тысячи[1540] — почти за полвека до рождения Такка.

Здание, где находился «Пигер», теперь тоже перестроено, как и многие дома в исторической части Бурге. Фирмы, в которых работал Лоренцо — и та, что привезла его в Буну, и последняя, в которую он там нанялся, — несколько десятилетий назад закрылись. Даже туберкулезное отделение, где он умер, снесли более полувека назад, в 1970 году[1541] — еще раньше, чем дом на улице Микелини.

От Буны сегодня тоже почти ничего не осталось. В 1947 году выжившие в Аушвице решили превратить в музей Аушвиц I и Аушвиц II — Биркенау, не затрагивая остальные территории — почти 50 подлагерей, склады немецких предприятий и сам лагерь Моновиц[1542]. От тех времен остались два памятника и химический завод[1543], который тогда же был немедленно переименован в Zakłady Chemiczne[1544]. В начале 2000-х он стал крупнейшим в Европе предприятием по производству синтетического каучука[1545]. Территория Моновица теперь застроена.

Следы нашего пребывания на этой земле рассеиваются и исчезают — такова судьба. В книге «Конца нет. Сберечь память об Аушвице» (Non c’e una fine. Trasmettere la memoria di Auschwitz) директор музея Аушвиц-Биркенау Петр Цивински пишет о попытке сохранить и показать следующим поколениям место, где «ничто не имеет более разрушительного эффекта, чем ход времени»[1546].

Я спрашивал Цивински, почему все 70 лет после смерти Лоренцо о нем так мало говорилось? Ведь Примо Леви, один из величайших свидетелей XX века, написал о нем сотни строк и десятки страниц, произнес тысячи слов. Мне кажется, общественность уделяла ему так мало внимания, потому что он был бедняком, Такка, простым Лоренцо — а не человеком в вицмундире, дипломатом, промышленником или кем-то еще с достойным положением. Эта история дошла до нас лишь благодаря Леви.

Цивински, прекрасно сознающий важность конкретных действий[1547], мне ответил, что «память немного похожа на нашу историю, она строится на рассказах о персонажах-символах, и в ней обычно не остаются те, кто не достиг воображаемого пантеона». Петр согласился со мной: «Примо Леви правильно поступил, что рассказал историю Лоренцо, сделав ее частью истории Холокоста, которая больше не будет неизвестной, анонимной, забытой». От себя добавлю: Лоренцо достоин войти в пантеон.

Цивински считает, что сотни тысяч людей, депортированных в Аушвиц, обречены на вечную неизвестность: от их историй «остается лишь одна туфля, ключ, ложка или чемодан. Или даже меньше. Иногда только номер транспорта, который привез заключенного». «Память Шоа, — замечает директор музея, — это непрекращающийся крик и в то же время тяжелое молчание. Такой она должна остаться навсегда»[1548].

Человечеству нужны были сотни тысяч Лоренцо, чтобы не допустить ни этого крика, ни этого молчания, — но их не нашлось. Именно поэтому его история, такая искренняя и настолько символичная, должна звучать снова и снова. Это вечное напоминание, которое не должно кануть в Лету.

Я снова думаю о слезах режиссера Антонио Марторелло, увидевшего письма Лоренцо другу Примо. Они были посланы после возвращения домой и внезапно появились из ниоткуда в 2022 году. Мне приходят на ум слова Самуэля Салери: «Лоренцо — это добро, которое существует. Существует, но не побеждает»[1549].

В истории его жизни и смерти скрыто «послание» для всех нас: «Общество, которое не замечает страданий, находится в большой опасности». Это сказал Ян Броккен, когда мы говорили о Лоренцо. А потом добавил: «Спасти одну жизнь равносильно спасению мира»[1550].

Об этом же написал и Давид Гроссман[1551]. Встретив заключенного № 174 517, Лоренцо «увидел в нем человека, не стал сотрудничать с теми, кто хотел лишить его человеческого облика, и таким образом спас ему жизнь, не меньше. Каким простым и великим был его поступок», таким же смелым было и «его героическое восстание против машины уничтожения и унижения». Посмотрев на Леви, «как смотрят на человека», Лоренцо смог переломить «естественный ход вещей в том перевернутом мире, где он находился»[1552].

Чезаре Бермани сказал в один из дней, который мы провели вместе в его огромной библиотеке: «Такие случаи, как этот, меняют историю и то, как мы ее творим»[1553].

Я спросил у Томсона и Энджер, что им запомнилось больше всего, какие впечатления оставил Лоренцо в их сердцах и памяти, — ведь они посвятили творчеству Леви десятилетия. Томсон вернулся к истории Лоренцо в 2022 году по случаю Дня памяти[1554]. Сентиментальная статья «Писатель и каменщик. Как Примо Леви выжил в Аушвице» (Lo scrittore e il muratore. Come Primo Levi sopravvisse ad Auschwitz) вышла в еженедельнике The Tablet[1555]. Автор утверждает, что сегодня некоторые жители Фоссано хотят, чтобы Лоренцо был канонизирован[1556].

Мне Томсон сказал так: «С одной стороны, Лоренцо стал для Леви судьбоносной фигурой — помог ему выжить в лагере, впоследствии свидетельствовать и писать, превратившись в один из краеугольных камней культуры XX века»[1557]. С другой стороны, Лоренцо — яркий представитель того, что англичане называют cultura contadina («крестьянская культура»): с типичным, присущим людям низших классов «взглядом на мир», но с твердой «моралью». Тот, кто ощутил, каково это — быть «последним», поднимается даже в архетипе «крестьянского» мира: почти исчезнувшая[1558] фигура со своими ценностями.

Я вспомнил, что ровно два года назад Лука Бедино, сотрудник исторического архива Фоссано, сказал: доброта Лоренцо была врожденной, не искусственно выработанной — «искренней, спонтанной, молниеносной»[1559]. Бедино пристально следил за моими попытками писать биографию Лоренцо — а это вначале мне самому казалось почти невозможным. Я, конечно же, подумал о доне Ленте — Томсон именно его имел в виду, когда говорил о желающих видеть Лоренцо канонизированным.

В религиозным смысле эта история тоже важна[1560]. Мне кажется, она замыкает жизненный круг muradur: крещеного — но неверующего; соборовавшегося — но панихида была гражданская; прощание прошло в храме