По следам «Турецкого гамбита», или Русская «полупобеда» 1878 года - Игорь Козлов

И последнее. Послушаем британского премьер-министра Б. Дизраэли (лорда Бикосфилда), этого умного государственного деятеля и жесткого оппонента политикам Российской империи. 28 октября (9 ноября) 1877 г., выступая на традиционном банкете у лондонского лорда-мэра в Гилдхолле, на который по традиции собирались самые влиятельные особы Британской империи и первые лица дипломатического корпуса, он произнес:

«И что бы ни произошло в настоящей войне, никто не посмеет сказать, что русский солдат не доказал своей выносливости, дисциплинированности и исключительного мужества. Это были подвиги доблести, продемонстрированные им даже в беспрецедентном поражении, – когда он штурмовал бастионы Плевны».

И как отмечал корреспондент «Таймс», в зале раздались «одобрительные возгласы»[324].

Глава 6

Почему не поддержали Скобелева?

К утру 1 (13) сентября итоги третьего штурма Плевны стали складываться в целостную картину горечи и позора. У тех, кто проливал кровь за редуты, горечь жгла сердца от вида огромных и бессмысленных потерь. Позор терзал их души от осознания бездарности командования, упустившего реальный шанс добиться успеха – тот шанс, который дали ему Скобелев и его отряд. «Войска поняли, – вспоминал А.Н. Куропаткин, – что их самым неосмысленным образом посылали на убой, причем старшие начальники лишь изредка наблюдали, как войска гибли в разрозненных неумелых попытках осилить турок»[325].

Тем временем в главной квартире русской армии среди этих самых «старших начальников» возобладала крайняя растерянность. На военном совете 1 (13) сентября в присутствии Александра II обсуждался только один вопрос – отступать или оставаться под Плевной. Большинство присутствовавших уклонялось высказываться однозначно, хотя явно склонялось к отступлению. Пессимистический настрой задавал сам главнокомандующий. Он еще вечером 31 августа (12 сентября) схлестнулся по этому вопросу с военным министром Д.А. Милютиным. Великий князь посчитал текущую кампанию проигранной и во избежание худшего сценария – турецкого наступления – предложил «заблаговременно отретироваться».

По сути, главнокомандующий снимал с себя ответственность за судьбу армии. В этом смысле показательна его аргументация собственной позиции. Обоснование отступления, по мнению великого князя, – это предвидение «худших случайностей». Однако «если государь прикажет нам рискнуть, не отступать и остаться на месте, то я готов исполнить приказание государя, и стоять мы будем, но могущие быть последствия не принимаю на себя»[326]. Что тут скажешь? Хорош главнокомандующий!

Решительно против отступления высказался Милютин. К нему присоединился Левицкий, который, как бы в оправдание своих недавних грубейших просчетов, нашел в себе мужество твердо и аргументированно выступить против отступления.

Николай Николаевич принялся откровенно демонстрировать свое недовольство Зотовым за его «нераспорядительность и бездействие», но, как человек совестливый, он не мог не чувствовать личной огромной вины за провал штурма, за тысячи бесцельно загубленных воинов русской армии. «Как видно, я неспособен быть воеводой! – почти на грани нервного срыва обращался главнокомандующий к военному министру. – Ну и смени меня, пойду заниматься коннозаводством»[327].

Безволие и нерешительность на войне скрыть невозможно. Постоянные же апелляции Николая Николаевича к присутствию государя лишь оставляли у многих современников неприятный осадок подозрений: великий князь не прочь переложить свои грехи на плечи царственного брата. Зотов был прав, когда незадолго до своей смерти в 1879 г. писал, что «государь был ни при чем, когда великий князь отказал снять с позиции части… чтобы развить успех Скобелева»[328]. И это притом, что все знали – генерал Скобелев после Ловчи ходил в любимчиках у главнокомандующего. Но зотовское замечание рождает логичные вопросы: а кто предлагал снять части с позиций? и действительно ли нашелся тот, кто, наплевав на тупую установку «есть резервы – есть поддержка», предложил организовать помощь Скобелеву иным путем – маневром сил?

Несостоявшийся маневр

Если такой маневр кто-то и предлагал великому князю, то сделать это он мог только после рассвета и до 8.30 утра 31 августа (12 сентября) – времени отправления Скобелеву записки Зотова с установкой на медленное отступление. Кстати, список возможных авторов был весьма невелик – все они относились к русско-румынскому командованию, с разной периодичностью появлявшемуся на т. н. царском кургане – наблюдательном пункте к востоку от Плевны, чуть южнее села Гривица, который на время штурма облюбовали себе Александр II и его брат-главнокомандующий. Вот эти лица: румынский князь Карл, начальник артиллерии генерал-адъютант князь Н.Ф. Масальский, генерал-адъютанты князья А.А. Суворов и В.А. Меньшиков, а также Д.А. Милютин, П.Д. Зотов, А.А. Непокойчицкий, К.В. Левицкий, Н.А. Новицкий, Н.П. Игнатьев.

На рассвете 31 августа (12 сентября) на «царский курган» приехал Зотов и доложил Николаю Николаевичу, что Скобелеву удалось захватить редуты. Примерно в это же время на курган поступили донесения с подробностями взятия Гривицкого редута. Судьба всего сражения решалась на совещании командования русско-румынской армии ранним утром 31 августа. По словам В.В. Крестовского, находившегося в то время на «царском кургане», не кто иной, как сам П.Д. Зотов, предложил осуществить смелый маневр силами.

Предложения Зотова сводились к следующему: оставить на позициях минимально необходимое для прикрытия артиллерии число частей, собрать остальные в один кулак и вместе с общим резервом бросить на штурм Кришинского редута! По сути, это была бы не менее эффективная поддержка Скобелева, нежели прямая помощь ему дополнительными батальонами. Кришинский редут нависал над тылами скобелевского отряда, и поэтому его захват сразу бы укрепил позиции русских, одновременно осложнив и без того тяжелое положение турок на их правом фланге. Однако участники совещания решили по-иному: они «нашли эту меру черезчур рискованной» и «остановились пока на медленном отступлении…»[329].

Кроме записок Крестовского, мне нигде не удалось найти упоминания об этом предложении Зотова, как, впрочем, о каких-либо иных советах главнокомандующему совершить маневр силами с целью поддержки Скобелева. Уж если бы это прозвучало, то такой факт наверняка бы нашел отражение в мемуарах других очевидцев. Тот же Д.А. Милютин, явно не питавший симпатий к великому князю, не преминул бы в своих воспоминаниях лишний раз пнуть последнего: мол, был же смелый и мудрый совет, но главнокомандующий им не воспользовался, и в итоге – третье поражение.

Не упоминает о таком предложении в своих воспоминаниях и сам Зотов, ограничиваясь лишь упреком в адрес главнокомандующего. Но если допустить, что Крестовский все же прав и предложение собрать силы и ударить по Кришинскому редуту было Зотовым высказано, то тогда надо признать, что Павел Дмитриевич удивительно быстро избавился от этого своего смелого предложения. Он полностью растворил свои оценки в осторожно-боязливом мнении большинства начальствующих лиц с «царского кургана». Судите сами. Если в 7–8 часов утра Зотов предлагает оставить минимум необходимого для защиты артиллерийских батарей, а все остальные части вместе с резервом бросить на Кришинский редут, то уже около 10 часов он мчится к Крылову, заворачивает посланный на помощь Скобелеву Ярославский полк, ссылаясь при этом на слабую защищенность батарей IV корпуса и поданную им записку с предложением отвести войска за реку Осму. Вот это пируэт, вот это штабная гибкость! А на самом деле – это такой характер. Тысячу раз был прав Наполеон, когда говорил, что безволие командира в сражении страшнее его недоумия.

К сожалению, для начальствующих наблюдателей с «царского кургана» было весьма характерным высказываться в той логике, что подкрепить Скобелева в отражении турецких атак – для этого резервов нет, а снимать батальоны с других участков для той же цели – значит оголять их перед возможным турецким наступлением.

Русскому командованию даже в голову не приходило, что Осман-паша может сам пойти ва-банк, оголив многие пункты обороны с единственной целью – любой ценой выбить скобелевских бойцов из занимаемых ими редутов. А не приходило в голову опять же по старой причине – зараженности русского командования, и прежде всего самого Зотова, своеобразным «информационным вирусом» – значительного завышения турецких сил в Плевне. Захваченный в ходе штурма турецкий офицер показал, что у Османа-паши оставалось всего 35 тысяч бойцов – укор русскому командованию был просто убийственный[330]. Так что написанное Зотовым – это еще и завуалированная попытка оправдать собственное бездействие 31 августа (12 сентября), переведя стрелку ответственности на главнокомандующего. Зотову явно изменяло чувство меры, когда он утверждал, что 30 августа (11 сентября) предоставил Скобелеву «самую славную долю этого дня»[331].