Хождение в Москву - Лев Колодный

Прототип Костанжогло. Еще одно старинное двухэтажное здание сохранилось на Поварской, 31. Им владел Александр Иванович Кошелев, писатель, публицист, редактор журнала «Сельское благоустройство», оставивший интересные «Записки». Ему было о чем вспомнить: в его гостеприимном и богатом доме часто встречались писатели-славянофилы, бывал Николай Гоголь.

Под крышей дома радушно принимали вернувшегося из ссылки князя-декабриста Сергея Волконского и другого мученика, отбывшего наказание – Тараса Шевченко.

Кошелев занимался не только литературой и философией, но и коммерцией, преуспевал как откупщик. Он послужил прототипом «добродетельного откупщика» Костанжогло во втором томе «Мертвых душ».

Два классика русской литературы второй половины ХIX века жили в одном доме на Поварской, 11. Павел Иванович Мельников-Печерский снимал квартиру в нем после Волхонки в середине 70-х годов. Тогда в Москве был издан написанный здесь роман «В лесах», принесший автору славу. Другой романист, Иван Иванович Лажечников, жил с осени 1867 года и умер здесь два года спустя. Пушкин писал ему незадолго до дуэли, что многие страницы его романа будут жить, доколе не забудется русский язык, имея в виду «Ледяной дом».

Загул Гаврилы Державина. Хорошую память оставил о себе полковник В. Б. Казаков, на свои средства перестроивший в 1891 году на Поварской, 13, каменные палаты в «Доме призрения для бедных дворян обоего пола». После смерти учредителя дом носил его имя. В каменных палатах, принадлежавших капитану И. Я. Блудову, останавливался, живя в Москве в 1768—1770 годы, Гаврил Державин, родственник капитана, служивший после окончания гимназии солдатом. По происхождению поэт был дворянином, но таким бедным, что его не приняли в Сухопутный шляхетский корпус, откуда путь был прямой – в офицеры и генералы. Приняли Державина солдатом в Преображенский полк, и будущий поэт сопровождал с гвардейцами Екатерину II в Москву.

Свыше трех лет жил молодой Державин в Первопрестольной, взяв долгосрочный отпуск в 1768 году. Тогда закутил и загулял в Москве напропалую, сошелся с мошенниками, пьянствовал, играл в карты, да так, что спустил материнские деньги, предназначенные для купли деревеньки. Не вышел из Державина помещик, приписал его добрый полковой секретарь к московской команде Преображенского полка и тем самым помог избежать наказания за самовольно продленный отпуск. По словам поэта, он «бросился в сани и поскакал без оглядки в Петербург» из охваченной эпидемией чумы Москвы. Чтобы не сидеть две недели в преградившем ему путь карантине, солдат сжег сундук с рукописями – все написанное сгорело. Но поэтом он стал!

О жизни в Москве дает представление его «Раскаяние»:

О лабиринт страстей, никак неизбежимых,Доколе я в тебе свой буду век влачить?Доколе мне, Москва, в тебе распутно жить?Покинуть я тебя стократ намереваюсьИ, будучи готов, стократно возвращаюсь.

Братья Милютины. За Симеоном Столпником соседствуют несколько старинных особняков, неоднократно перестраивавшихся, но сохранивших прежнюю высоту, поменявших, однако, ампир на эклектику. Владение на Поварской, 7, принадлежало Д. И. Никифорову, забытому незаслуженно москвоведу, написавшему о Москве документальные книги. В 1872 году в этом доме умер Николай Алексеевич Милютин, один из трех братьев, игравших первые роли в империи во второй половине ХIX века. Старший брат Дмитрий, генерал-фельдмаршал, двадцать лет был военным министром, он реформировал русскую армию, превратил «Русский инвалид» в популярную политическую газету, выражавшую взгляд министерства. Младший брат Владимир, публицист и историк, профессор, написал «Очерки русской журналистики, преимущественно старой». И он же автор монографии о дипломатических отношениях Древней Руси и Римской империи. Среднего брата Николая, жившего на Поварской, считали одним из главных деятелей крестьянской реформы, отменившей крепостное право.

Любовницы графа Аракчеева. Соседний особняк на Поварской, 9, принадлежал одно время В. П. Крекшиной, Пукаловой по мужу, любовнице графа Алексея Аракчеева. Более известна крестьянская дочь Настасья Минкина, «домоуправительница» всесильного при Александре I графа, о котором Пушкин сочинил эпиграмму:

Всей России притеснитель,Губернаторов мучительИ Совета он учитель,А царю он – друг и брат.Полон злобы, полон мести,Без ума, без чувств, без чести,Кто ж он? «Преданный без лести»...... грошевой солдат.

Поэт ошибался относительно чувств Аракчеева. Влюбившись в Настасью, «злого гения», как ее называет биограф, граф боготворил свою избранницу, доверил ей управление имением, представил императору, души в ней не чаял до страшного для него дня, когда жестокую «домоправительницу» убили не выдержавшие истязаний дворовые, отрезав ей голову и изуродовав тело. «Без лести преданный» императору граф, забросив все государственные дела, оплакивал погибшую так, как не скорбел после кончины государя.

Владел домом № 9 и Давид Абрамович Морозов, внук основателя династии промышленников – Саввы Васильевича Морозова. С именем Давида Морозова связано строительство богадельни на 120 мест, детского приюта в Шелапутинском переулке, ныне родильного дома.

Галич поет в Дубовом зале. Среди особняков Поварской выделяется замок в готическом стиле, построенный князем Б. В. Святополком-Четвертинским в 1889 году. Последней его владелицей была графиня А. А. Олсуфьева. С 1932 года, после образования Союза писателей СССР, особняк известен как Дом литераторов. Его Дубовый зал видел всех живых и мертвых классиков советской литературы. Здесь они сиживали в ресторане, здесь с ними прощались на гражданских панихидах.

Слушал я в переполненном зале Константина Паустовского, встреченного овацией студентов университета. Тогда все зачитывались «Золотой розой», воспринимавшейся как протест официальной литературе. От его выступления ждал откровения. Не дождался.

В Дубовом зале в день юбилея очеркиста Николая Атарова (доброго человека, с которым я познакомился на стройке Московского университета) впервые увидел Александра Галича. Это случилось лет десять спустя, когда «оттепель» сменилась заморозками. В той хладной атмосфере услышал вдруг речь свободную и страстную. Подобной дерзости не позволяли себе ни Окуджава, ни Высоцкий. Невысокого роста любимец женщин, со щегольскими усиками, преуспевавший киносценарист, который все имел, ни в чем не нуждался, вдруг взял гитару и превратил ее в оружие. Стрелял по советской власти, издевался над партийными собраниями, над святая святых – марксизмом:

Я научность марксистскую пестовал,Даже точками в строчке не брезговал!Запятым по пятам, а не дурикомИзучал «Капитал» с «Анти-Дюрингом».Не стесняясь мужским своим признаком,Наряжался на празднике «Призраком»И повсюду, где устно, где письменно,Утверждал я, что все это истина!

В тот вечер услышал «Предостережение», начинавшееся словами: «Ой, не шейте вы, евреи, ливреи! Не ходить вам в камергерах, евреи!» Спел Галич балладу, как герой навещал брата в психбольнице в Белых Столбах, где у каждого «вроде литера, кому от Сталина, кому от Гитлера». (Тогда вождя начали отбеливать.) И ставшую народной песню про «жену, товарищ Парамонову», заставившую неверного отчитаться об измене на партсобрании:

А как вызвали меня, я сник от робости,А из зала мне: – Давай, бля, все подробности!

Кто так смел тогда в Москве, в 1967-м, писать и петь?! Слушал и думал, из зала Галича уведут на Лубянку. Ошибся. Его выслали из страны через несколько лет.

Бунин бежит из «красной» Москвы. Самый крупный, восьмиэтажный дом на Поварской – 26 – появился накануне Первой мировой войны, в 1914 году. Его жильцом спустя три года стал Иван Бунин, проживавший в квартире родителей жены. В окна слышал стрельбу орудий в октябре 1917-го. В «красной» Москве начал задыхаться. Горестные мысли излил на страницах дневника, опубликованного под названием «Окаянные дни», попавшего в спецхран до 1991 года. Бунин при первой возможности, весной 1918, эмигрировал. В Париже предостерегал Ариадну Цветаеву, дочь Марины Ивановны, от возвращения домой, говорил ей по-стариковски, по доброте душевной:

– Дура, куда ты едешь, тебя сгноят в Сибири.

Как в воду смотрел, ясновидец!

Бесстрашие Бориса Пильняка. Жильцом этого дома в 20-х годах был известный в те годы писатель Борис Пильняк. Это имя гремело до 1937 года, пока не оборвал его жизнь выстрел палача Лубянки. Собрание сочинений в восьми томах вышло, когда писателю было 36 лет. Пильняк отличался смелостью, граничившей с безрассудством. Первым из советских писателей издал на Западе запрещенную цензурой повесть «Красное дерево», после чего подвергся бешеной травле собратьев по перу, шельмованию в газетах. Ранее сочинил «Повесть непогашенной луны», ставшую публичным обвинением Сталина в гибели Фрунзе. Тем самым Пильняк вынес себе смертный приговор. Его, гражданского человека, судила Военная коллегия Верховного суда СССР, без защитников, без права подачи апелляции. Приговор привели в исполнение немедленно 21 апреля 1938 года.