Жажда странствий - Даниэла Стил

Потом в один прекрасный день Одри вдруг спохватилась, что скоро Рождество. В сочельник она пела детям рождественские песни, а они сидели вокруг и удивленно таращили на нее раскосые глазки. Только Лин Вей и Синь Ю знали «Тихую ночь», но пели все по-французски. Правда, малышам было безразлично, на каком языке поют старшие, они восторженно слушали. В тот вечер Одри, укладывая малышей спать, особенно нежно укрывала их одеяльцами и каждого, прощаясь, наградила материнским поцелуем. Трое из них последние недели сильно кашляли, и Одри очень беспокоилась за них, ведь у нее не было никаких лекарств, а в доме стоял холод. Она взяла на ночь двоих к себе в постель, они беспрестанно кашляли у нее под боком, но она старалась согреть их теплом своего тела, и к утру одному из них стало заметно лучше. Зато другой проснулся совсем вялый, с покрасневшими глазами. Когда Лин Вей с ним заговорила, он никак не отозвался. Лин Вей со всех ног бросилась к Одри:

— Я думаю… Ши Ва очень плохо. Нужен врач, да?

— Да, да.

Малыш лежал совсем бледный, без кровинки в лице и ловил ртом воздух. Она позвала его по имени — он даже не услышал.

Прикладывая к его лобику полотенце со снегом, Одри ждала, когда вернется Синь Ю с врачом.

Посылать Лин Вей она не решилась — та ведь могла упасть, а в ее положении это было нежелательно.

Ей показалось, что прошли часы, прежде чем возвратилась Синь Ю. С ней пришел маленький длиннобородый старичок в странной высокой шапке. Он говорил на диалекте, совершенно не знакомом Одри, а обе старшие девочки, Синь Ю и Лин Вей, не смел поднять на него глава, они только кивали, слушая, а когда он ушел, в ответ на расспросы Одри заплакали.

— Он говорит… Ши Ва не доживет до утра.

Одри и сама это видела. А еще называется врач! Она надела свою стеганую куртку и меховые боты и вышла на холод с твердым намерением разыскать лучшего в городе русского врача. В конце концов она нашла его дом, но там Сказали, что доктор уехал. Ведь сегодня праздник Рождества, напомнила ей прислуга. Одри умоляла эту женщину передать доктору, когда он возвратится, что его очень просят немедленно приехать к больному в сиротский приют. Передала та или нет, но доктор так и не приехал. В то время в Харбине до умирающего китайского ребенка не было дела никому, кроме родителей, да еще в данном случае — кроме Лин Вей, Синь Ю, Одри и тех детишек, которые доросли уже до того, чтобы понимать, что происходит, когда ночью маленький Ши Ва умирал у Одри на руках и она плакала над ним, как над своим сыном.

В последующие две недели умерло еще четверо детей — от крупа, как считала Одри. Она была бессильна помочь им. Просто с ума сойти! Даже сделать ингаляцию горячим паром, чтобы размягчить душившую больных пленку в горле, и то не было возможности.

Теперь в приюте оставалось только шестнадцать детей, включая Синь Ю и Лин Вей, то есть на самом деле четырнадцать, так как две старшие девочки были скорее помощницы, чем подопечные. У всех было тяжело на душе из-за смерти двух мальчиков и трех девочек, не доживших и до пяти лет. А самому младшему едва исполнился годик, и, держа умирающего малютку на руках, Одри возроптала на Бога. Она поневоле задумалась о том, какая судьба ожидает ребенка Лин Вей, когда ему настанет срок появиться на свет. Что ей, Одри, делать с полукитайским, полуяпонским младенцем? И вообще, как надо поступать с новорожденным? Их тут нередко продают за какой-нибудь мет шок муки. Лин Вей и сама еще почти ребенок, а на вид так ей, пожалуй, можно дать лет девять-десять. Худенькая, слабая, с узкими бедрами, маленькими изящными ручками и милой, приветливой улыбкой. Она рассказала Одри, что познакомилась с отцом ребенка весной, они встречались в церкви, и он часто приходил к ней в приют. Монахиням он понравился. Приносил детям цыплят, даже коза, которая у них есть сейчас, — это его подарок. Ему было девятнадцать лет, и Лин Вей знала, что он по-настоящему ее любит. А потом, в июле, его куда-то перевели.

Она тогда еще не предполагала, что у нее будет ребенок. Где он теперь, она не знает, никаких известий от него не получала.

Совсем как Одри, которая тоже ничего не получала от Чарльза с тех пор, как рассталась с ним в октябре. А ведь прошло уже несколько месяцев, как ни долго идет сюда почта, все-таки хоть одно письмо могло бы, кажется, прийти От деда она несколько дней назад все-таки получила письмо. Он ругал ее за такую эскападу, метал громы и молнии, и если не высказался в том смысле, что домой она может больше не возвращаться, то лишь из опасения, как бы она не поймала его на слове. Читая его гневные строки, Одри так и слышала срывающийся от негодования старческий голос и словно воочию видела, как дрожит водящая пером рука. Она не сомневалась, что эта дрожь, заметная на письме, — от ярости, а не от нездоровья, дед так бушевал, что ей было даже смешно Знакомые ругательства и проклятия были как привет из дома Она села и написала деду длинное покаянное письмо, обещая вернуться скоро, очень скоро, как только приедут монахини, чье прибытие ожидается теперь со дня на день. Она никогда не испытывала таких холодов, как в ту маньчжурскую зиму. Лин Вей она вообще не выпускала из дому, боясь, что холод может вредно сказаться на младенце. Тайна ее положения сама собой раскрылась — большой живот уже невозможно стало скрывать. Младшая сестра, недоуменно таращась на Лин Вей, стала задавать вопросы. И Лин Вей объяснила, что младенец — дар от Бога, как маленький Иисус, о котором рассказывали монахини. На Синь Ю это произвело сильное впечатление. А Лин Вей украдкой спросила у Одри, очень ли это дурно с ее стороны так ответить сестренке? Одри улыбнулась:

— Когда она подрастет, такой ответ ее уже не удовлетворит. Но пока что он, по-моему, годится.

Они обменялись понимающими взглядами, и Одри ощутила легкую зависть.

Глава 16

Письмо, которое Одри отправила на Рождество, Чарльз получил через четыре недели. Он прочитал его, сидя поздно вечером в Лондоне у себя в гостиной. В камине потрескивали горящие поленья, под рукой стояла рюмка с коньяком, и он снова и снова перечитывал грустный рассказ о смерти маленького Ши Ва, сообщение о беременности Лин Вей и дальше слова Одри: «Как бы я хотела, любимый, чтобы это был наш с тобой ребенок… Мне очень жаль, что мы были так осторожны». На свой лад он вполне разделял эти чувства. Он тысячу раз упрекал себя за все: что покинул ее одну в Харбине, не заставил поехать с ним вместе домой, не женился на ней… что оставил ее под властью японцев… оставил ее… оставил… С тех пор он не знал ни минуты покоя. И в конце концов рассказал все Джеймсу. Тот был потрясен.

— И знаешь, что удивительно?.. Ведь Вайолет так и считала тогда летом, что между вами что-то серьезное, а я ей говорил: